Рассвет наступает всегда...

( Ну что, отмучились? Последняя глава... Большое спасибо всем, кто коментил: мне всегда очень лестно их читать) Рассвет наступает всегда… Дверь захлопнулась за ним с надломленным стуком. Звучный щёлчок яркой вспышкой резанул по неживой тишине, царившей в доме. Мужчина стащил с плеч чёрную куртку и кинул её на вешалку. Обувь он, не смотря на колоссальную усталость, аккуратно сложил в углу: сказывались старые привычки убеждённого педанта. Свет включать не хотелось. Мятый, ровный полумрак как никогда остро отражал внутреннее состояние Итачи: неопределённость, сомнения, решительность и, он сам бы себе не признался, режущая боль. Полумрак он всегда любил больше, чем слишком яркий для глаз солнечный свет. Подобно ночным охотникам, он прекрасно видел в темноте и различал малейшие детали объектов. А сейчас тьма особенно прельщала его. Последнюю ночь в доме, в деревне он хотел провести именно так, полной грудью ощущая давящее одиночество. И после этого он будет убеждать себя, что он не мазохист? Впрочем, внутреннее отчаяние уже отступило. Похоже, помог разговор с Какаши. А вернее, то, что он смог, наконец, выпустить все свои страхи и терзания. Оказывается, это неплохо помогает. Сейчас им овладело потрясающее спокойствие, доходящее до хладнокровия. Он осознанно доставлял себе лёгкую боль, заново переживая последний день, зная, что потом будет скучать по этому ощущению. Зазвенела связка ключей, падая на миниатюрный столик. Итачи прошёл в гостиную. Окна спален выходили на восток, поэтому ночью молочная пелена лунного света попадала в них. А в гостиной и кухне окна выходили на западную сторону, так что сейчас там господствовала тьма. Учиха кинул мимолётный взгляд на вид из окна: верхушки деревьев плавно раскачивались под порывами лёгкого летнего ветерка. Роща казалась совершенно чёрной, но необычайно-живой. Чувствовалось дыхание свежести, дыхание жизни крошечных существ, что наполняли её, делая такой настоящей. Тишина рухнула, зазвенев осколками. - Это правда? Итачи не продемонстрировал никаких признаков удивления или испуга. Даже не вздрогнул. Но сердце предупреждающе ёкнуло, выбрасывая в кровь порцию адреналина. Он казался совершенно спокойным, словно ожидал его появления в своём доме. Однако на самом деле понадобилось не меньше минуты, прежде чем безотчётный страх и неуверенность не покинули его глаз. Осталась лишь усталость, колоссальная, непомерная, давящая на плечи невидимым щитом. Саске стоял в тени угла. Его чёрная одежда и волосы так сливались с волнами тёмной ткани портьер, что он казался частью стены. Только глаза, опасно-яркие, пышущие алым пламенем шарингана светились во тьме голодным огнём безумия. Он не сводил взгляда с лица брата и ловил – жадно, словно сомневаясь в себе – оттенки эмоций. И с наслаждением и невыносимой болью предстоящей разлуки впитывал его черты в себя, боясь упустить хоть что-то. Но Итачи был как никогда полон решимости быть холодным. Он демонстративно пожал плечами. Пройдя вглубь комнаты, с тяжким вздохом облечения упал на диван, откинувшись на спинку. Всё это время он чувствовал на себе горящий взгляд алых глаз. И это ощущение ему нравилось. Саске не двигался, так и застыв в напряжённой позе судьи, зачитывающего смертный приговор. Итачи не нужно было смотреть на него, чтобы не видеть: руки скрещены на груди, растрёпанные волосы, обрамляющие бледное лицо, закушенная в муке или в попытке сдержать крик губа. Так и хотелось провести по напряжённым скулам ладонью, заставив на секунду забыть про этот праздник тщеславия, про роль надменного мстителя. Он слишком хорошо знал своего брата, чтобы до конца верить в его спокойствие. То, что он сделал, было невозможно простить или проигнорировать. Ему больно. Безумно, невероятно больно. Но он сделает так, как всегда: будет держаться до последнего, а потом уйдёт на площадь с фонтаном. После того случая он так и не бросил эту привычку. Итачи должен подойти, успокоить, обнять крепко-крепко, зарыться пальцами в непослушные смоляные пряди. Но не посмеет даже приблизиться! Или же… - Что правда? – как никогда устало спросил он, нарушая хрустальную тишину. - Ты завтра утром уходишь из деревни? - Да. - И ты вернёшься через год? - Только если ты будешь скучать, - голос хранит тень насмешки. - Отвечай на мои вопросы! «Ты вырос, Саске. Очень. Стал таким красивым, таким уверенным, сильным. Я же слышу, маленький мой, слышу, как дрожит твой голос. Но ты сдерживаешься, боясь даже ненароком выдать свою боль. Ками-сама, как же я хотел избежать для тебя своей участи!» - Да, вернусь. Если ты того захочешь. Саске хмыкнул. - А разве ты должен спрашивать это у своей невесты? - О чём ты? У меня нет никакой невесты. - Неужели ещё не решился? Мне казалось, что у тебя нет проблем с этим. - Тебе казалось, - холодно ответил Итачи. - Да ну! Я слышал, как она тебе призналась. Вы будете идеальной парой! Надеюсь, что не поспешу с поздравлениями. Саске отклонился от стены, оказавшись в полоске слабого, тусклого света. Итачи не понимал, что происходит и чего отото пытается добиться. Но чувство неопределённости раздражало его, привыкшего держать всё под контролем. Итачи нахмурился. Во тьме это было едва ли заметно, так что Саске вздрогнул от неожиданности, когда старший брат стремительно поднялся с дивана. Шелестящие шаги застали его врасплох, и он успел лишь сделать шаг назад, оказавшись прижатым спиной к стене, когда Итачи оказался вдруг неожиданно близко. Десяти лет не хватило, чтобы преодолеть разницу в росте, и аники до сих пор был чуть выше его. Глаза Саске удивлённо расширились, когда он почувствовал близость брата. Итачи прижался к нему всем телом, давая распробовать свою слабость. Он и сам чувствовал грань дозволенного самоуправства и едва держался. Сердце в груди Саске ныло от тянущего страха. Он застыл на месте, поддаваясь чарам Итачи. Тот медленно, едва ли не касаясь губами его уха, опустился над ним. Саске вздрогнул. Но, вопреки желанию сбежать, он не чувствовал страха. Только изощрённое предвкушение. А Итачи просто наслаждался ощущением близости с ним. Ноздри щекотал знакомый запах, который, казалось, только усилился. Невероятное наслаждение – просто прижимать его к стене, просто знать, как упоительно близко бьётся под одеждой его сердце, как сдавленно он дышит. Опаляя мальчишескую кожу дыханием, Итачи, хотя и не видел этого, вызывал мурашки по всему телу парня. Тихо, шипяще, соблазняя, он прошептал в самое ухо непослушного брата: Неужели ты ревнуешь? Саске дёрнулся в сторону. Его глаза расширились то ли от страха то ли от удивления. Но внутри он испытал настоящий шок. Он же только что едва ли не признался, что ревнует своего старшего брата! Однако уйти от внимательного взгляда чёрных глаз он не мог. Итачи продолжал прижимать его к стене своим безумно горячим, притягательным телом, загоняя в ловушку. И Саске едва не рычал, подобно раненому тигру, пытаясь избежать позорной гибели в объятиях этого зверя ночи. А Итачи чувствовал… он не осознавал или боялся себе в этом признаться, но в этом судорожном движении брата он углядел не просто его сомнения – точное попадание в цель. И он улыбался, чуть острее, чем следовало, чуть рассеянно, едва касаясь носом чёрных прядей, которые пахли – о Боги! – так прекрасно. Но, тем не менее, отчаянная решительность не покинула его, и он лишь усугублял собственную пытку, зная, что в любом случае ничего не сделает. - Ты спятил? – с надеждой спросил Саске, не глядя брату в глаза. Хотя тот даже не активировал шаринган, он боялся, что угольно-чёрные глаза сожгут его душу дотла. - О да, отото, я спятил уже давно. Разве ты этого ещё не понял? Но в одном я уверен точно: никакой девушки или невесты у меня нет, чтобы ты там себе не напридумывал! Он не отпускал его, напротив, прижавшись ещё чуть ближе. Итачи хорошо контролировал себя и был уверен в том, что в любую секунду может остановиться. Но сейчас была великолепная возможность поиграть с братом, и он пользовался этим шансом, заранее зная, что потом будет ещё больнее уничтожить эти воспоминания. О да, ему будет больно, но потом, потом. А сейчас он настолько изголодался по нему, что просто продолжал дёргать за невидимые ниточки, вынуждая всё больше и больше показывать свои чувства. Пусть Саске его возненавидит – тогда ему будет гораздо легче пережить всё это. А Саске чувствовал, что контроль над ситуацией снова возвращается к Итачи. Он полностью в его власти. Тот волен сделать всё, что пожелает. Ведь Саске уже подчинился, уже сдался, уже разрешил всё, ведь Итачи всегда был для него кем-то большим, чем просто аники. Но он чувствовал на себе полный невыразимого наслаждения взгляд брата, и ему казалось, что он упивается его унижением. А этого младший Учиха позволить себе не мог. - Пусти! - Нет. - Отпусти меня! - Нет. Саске хмыкнул. Ледяное спокойствие в голосе брата бесило его и сбивало волны тёплого желания. Он посмотрел старшему брату в глаза. Тот едва заметно улыбался. Эта улыбка окончательно взбесила Саске. Он смотрел на его лицо. Сначала оно казалось слишком бледным, удивительно контрастирующим с мраком комнаты и тёмно-бордовой рубашкой. А потом, в свете разгорающегося огня, казалось, что оно тает, словно воск. Появился болезненный жаркий оттенок. Он играл на скулах, странной тенью оседая на глаза и делая Итачи похожим на утопленника. Итачи вынужден был отдёрнуть руку, которой держал ладонь Саске. Без единой печати, не сводя взгляда с опасно-привлекательного лица Итачи, Саске создал небольшой шар пламени, грозивший перейти в комнатный пожар. Итачи невольно восхитился тому, с какой лёгкостью он это делает. Саске угрожающе приблизил комок пламени к лицу старшего брата, наслаждаясь тем, как огонь отражается в его глазах, заражая их блеском. Итачи усмехнулся. Открыто, легко. Пальцами он пробежался от сгиба локтя брата до запястья. Саске вздрогнул, почувствовав лёгкий холод. Пламя неуверенно качнулось на пальцах. Итачи легко, словно следуя предложенному маршруту, опустил лицо к чужой ладони. Губы, такие нежные, мягкие, чуть сухие, но упоительно-холодные из-за чакры скользнули по внутренней стороне ладони. Пламя лихорадочно дрогнуло и отступило, рассыпавшись ледяными искрами дождя. - Фокус-покус! – пробормотал Итачи, щекоча линии на ладони Саске влажным дыханием. Саске не мог больше продолжать эту игру, заранее зная, что проиграет. Он вырвал руку из цепких объятий, которые, впрочем, мгновенно отпустили жертву. Итачи отстранился. - Чем обязан столь поздним визитом? Неужели ты пришёл лишь для того, чтобы попрощаться? Не стану скрывать, я польщён. « О, братишка. Ты выбрал неподходящее время для визитов» - думал Итачи. - Хватит, Итачи! Как много времени прошло с тех пор, когда он в последний раз называл его по имени? Казалось, минула вечность… Оба брата испытали до верхней планки смешанные эмоции. Итачи прокрутил в голове, как прекрасно звучало его имя из уст брата. Он никогда не любил своё имя, считая слишком женским. Впрочем, родители угадали. Это имя отражало его сущность. Исключительность! Он всегда был исключительным, во всём, всегда. И это имя лишь подчёркивало то, какой он на самом деле. А то, как оно звучало из его уст… Это было невыносимо. Притягательно. Сладко. Саске тоже чувствовал, как горят губы от такого ненавистного, от такого желанного, родного и одновременно чужого имени. Оно обжигало робостью и стеснением, высыпая яркую краску на щёки. И, вместе с тем, было ощущение, что это имя не просто скользит по губам – шипами цепляется в кожу, грозя распороть в кровь уста. Опасно, безумно, но так соблазняющее. Саске прикусил губу, опасаясь, что Итачи заметит перемену в его поведении. Однако тот не поворачивал головы, мысленно продолжая смаковать звучание и бархатистый тембр отото. Однако молчание становилось всё более тяжким, и оно уже давило на обоих, когда Итачи решился повернуться. Голос Итачи колоссальным усилием воли оставался равнодушным. - Что хватит, Саске? Это просто миссия, ничего более. - Хватит лгать! – младший не подал виду, как задели его холодные интонации его голоса. Он же привык, не так ли? - Ты уезжаешь из-за того, что произошло вчера? - Нет. - Ты думаешь, что это поможет тебе забыть? - Нет. - Ты надеешься сбежать? - Нет. - А что тогда?! – Саске неосознанно перешёл на крик. « Мне не сбежать от этого, Саске! Я и сам понимаю. Ты, воспоминания о тебе, даже твои крики будут преследовать меня вечно. Всё это ради тебя, маленький мой. Только так я дам тебе возможность жить нормально!» - Просто я устал от всего этого! Теперь ты и сам видишь, что клановые узы только мешают нам. Теперь, когда ты так вырос, стал таким сильным, ты можешь понять, что значит настоящая свобода. Я обрету её только вдали от всего этого. - Ты уже не вернёшься? – с какой-то осознанной тоской спросил Саске. Эти слова больно кольнули. Не по гордости, не по самооценке, не по его совершенно наивной привязанности. По судьбе. Словно кунай полоснул по исписанному листу его будущего, заливая иероглифы кровью. Это была печать: подчинение, полное доверие, бесконечная привязанность, и страсть, неправильная и опасная. Его брат связал его по рукам и ногам, заставив чувствовать себя шахматной фигурой. Но вряд ли Саске предполагал, что ему была отведена роль короля: белого, чистого, вечного, но беспомощного. Он был соперником Итачи в вечной его борьбе. На алой шахматной доске он всегда стоял напротив, дальше, чем можно было увидеть, дальше, чем можно было почувствовать его взгляд. Какой же фигурой был Итачи? Наверное, во всём виновато исключительное имя и темперамент. Он был чёрной, как его волосы, и сильной, всевластной королевой. Он повелевал всеми в окружении, словно кукловод, натягивая ниточки. Он был тенью белой фигуры и неотступно следовал за ней. Его судьбой было либо поставить мат белому королю, либо пасть в объятия его высокомерных фигур. Но Боже, как же он этого желал! Как он хотел упасть в эти объятия, быть покорённым его величеством. Ни одной партии до этого он не проигрывал, и постепенно стал терять ощущение себя. Он больше ничего не чувствовал, и игры становились пресными, скучными, ничего не стоящими. И эта партия казалась заранее выигранной. Но каким-то странным образом белый король оказался неподвластен тёмным чарам королевы иллюзий. И это покорило его. Осознано кукловод шёл под покровительство своей марионетки, зная, что в конце партии его ждёт поражение. Но король тоже не хотел уничтожать соперника. Вся жизнь для него – это борьба против плена тьмы, и он ценил покровительство чёрной королевы, которая убирала с его пути всех, кто мог навредить. И, когда на доске они остались вдвоём, он позволил себе поддаться, обрекая на самый страшный приговор их обоих: шах и мат. И сейчас Саске необычайно остро чувствовал, что это конец. Конец партии, конец противостояния, вечного, как жизнь, конец пути. Ему не нужно было ничего, он просто знал, что неизбежно падёт, признавая поражение. И время не имело значения. Сейчас пришёл страх: он знал, что брат не вернётся. Никогда не вернётся. И он этого боялся. Жестокая волна дрожи прошлась по телу, выбивая из колеи. Он должен, обязан остановить его, заставить остаться. Любыми путями. Пусть он ненавидит его, презирает, пусть убьёт – да всё, что угодно, только пусть останется. - Конечно, вернусь, - без тени сомнения. - Ложь! – взревел Саске, кидаясь на брата. Схватить за воротник рубашки, тряхнуть для надёжности, с силой толкнуть назад, впечатывая необычно-покорное тело в стену. Поменяться местами, безапелляционно прижав его к твёрдой поверхности. Вырвать вздох – нет, не удивления – лёгкой боли, приносящей, впрочем, душевное облегчение. Как в детстве, Итачи поддавался его движениям, получая наслаждение от этой простой возможности прикосновений. Своеобразная плата за удовольствие. В конце концов, он это заслужил. Он не сопротивлялся, когда к его горлу приставили кунай. Саске почти не контролировал себя. Руки тряслись, и опасное лезвие вдавилось в кожу, пока не раня всерьёз. - Ты ведь не собираешься возвращаться! Ты хочешь оставить меня здесь одного, как тогда, да? Ты просто бежишь! Лезвие чуть острее врезалось в кожу. Первые капельки окрасили металл в тёмно-бордовый. Итачи спокойно вздохнул. - Успокойся. Вряд ли в твоих планах было убить меня. Саске не ответил, от злости ещё сильнее проводя кунаем по чужой шее. Кровь густыми капельками потекла вниз, за ворот рубашки. Итачи не боялся. Это чувство ему, лучшему шиноби Конохи, было недоступно. А умереть от руки любимого брата… Что могло быть желаннее этого? Что могло быть слаще собственной горячей крови? И что могло быть лучше, чем перечеркнуть, наконец, эту чёртову линию сейчас? Он не будет сопротивляться. Решение за тобой, Саске. Если ты попросишь, он умрёт. Он даже хочет этого: умереть от его руки, сейчас, даже не встретив рассвета, это в его стиле. Но он не может. Так легко поддаться, подставляя окровавленную шею безжалостному кинжалу. Надавить на больные точки, заставив до конца протолкнуть потеплевшее от жара человеческого тела оружие. Но он не станет. Не сделает своего отото убийцей. Потянуться вперёд, стирая иллюзию о слабости, перехватить пальцами оружие и отвести его в сторону. На пол капают тёмные капельки… Порезанную руку саднит, но крошечное усилие чакры затягивает ранку. Потянуться вперёд, поймать взгляд ошарашенных, влажно-блестящих чёрных глаз и впиться в губы, готовые закричать от неожиданности. Раздвинуть податливые губы своими, продолжая смотреть в его глаза. Кажется, ещё чуть-чуть, и первые слёзы сорвутся с уголков глаз. Глотать жадный стон боли и, удовлетворившись звоном упавшего оружия, обнять за талию, прижимая к себе так близко, что ещё секунда – и сломаются под давлением кости. Дать понять, как ты нужен, как ты безумно желаем, как ты дорог. Заставить возненавидеть: всем сердцем, всем телом, губами, которые сейчас он ласкает, кусает, мучает от невозможности и жгучего желания, которое до крика боли сдерживает Итачи. Он будет его ненавидеть, презирать за этот поцелуй, кричать от боли, плакать от обиды – но жить. А Итачи будет помнить всю жизнь эту ночь, мучаясь от непереносимой ломки по прикосновениям его Саске. Саске снова тонет в море неизъяснимого наслаждения. Но на этот раз понимает, читает по глазам напротив – так близко – что это просто наказание, повод, чтобы сбежать или вынудить его сдаться. Оттолкнуть, услышав тихий звук удара. Провести по мокрым, жаждущим губам дрожащими пальцами в отчаянной попытке стереть ненавистные прикосновения. Ненавистные, потому что за этим чувств нет. Итачи с трудом открыл глаза. От удара из лёгких вышибло воздух, а перед взглядом плясали цветные круги. Он потёр переносицу. - Теперь можешь не переживать. Уходи! Я хочу побыть один. Саске дёрнулся, словно получил пощёчину. Хотя это было гораздо хуже. Пешка! Всего лишь глупая, безвольная пешка в его игре. Так не легче ли сойти с доски, дабы не мешать своей королеве? Нет, если сейчас он даст волю чувствам, Итачи просто уйдёт. И закончится его шахматная партия. Итачи обошёл застывшего в шоке Саске и сел на диван. Он ожидал, что тот сейчас сорвётся и убежит. Пальцы будет колоть желание найти и успокоить. Но он просто переждёт, а на рассвете всё закончится. Рассвет – точка отсчёта, последняя секунда перед взрывом, последняя ниточка, связывающая их вместе. Кто виноват, что она оборвётся? И можно ли это остановить? Увы, рассвет наступает всегда… - Нет. В ответ молчание, граничащее с равнодушием. - Я не уйду. - Мне плевать. Это, в конце концов, и твой дом тоже. Можешь остаться. Саске улыбается. Едва заметно дрожат уголки губ. Сумасшествие. Полное помешательство. Отчаяние, доведённое до пика. И осознанное падение в пустоту. - Конечно, - шепчет он, - разумеется. Тебе всё равно. Тихие, шелестящие шаги. Скупые, лихорадочные вдохи, не насыщающие, впрочем, лёгкие кислородом. В глазах безумие. Он необычайно бледен. Тёмные тени под глазами кажутся синяками. Острые скулы в слабом отблеске света придают ему свойства утопленника или скелета. Он приближается осторожно, словно предвидя, что брат неожиданно превратится в оборотня, готового вспороть ему горло когтями. Но Итачи не спешит прервать шаги. Вальяжно-расслабленная поза контрастирует с горящим взглядом чёрных глаз, следящих за каждым движением отото. Саске медленно ставит одно колено на диван. Пружинистый материал чуть проседает. Не услышав оклика, он ставит вторую ногу ближе ко второму подлокотнику. Итачи смотрит мимо него, словно вовсе не замечает неумелых манипуляций Саске. Им овладело странное равнодушие. Хладнокровие. Спокойствие. Отвращение. Саске поднял ладонь. Рука тряслась так сильно, словно изнутри по пальцам били током. Страх, настоящая паника овладели телом. Он уже понимал, к чему приведут его действия. И осознанно шёл на это. Закусив от напряжения губу, он колоссальным усилием воли заставил руку не трястись. Потянулся ладонью вперёд, немного резковатыми движениями вплетая пальцы в лоснящиеся тьмой волосы. Итачи даже не моргнул, словно позволяя играть с ним, как с фарфоровой куклой. Оставаясь лишь посторонним наблюдателем, он просто смотрел за тем, как опускаются щекочуще-болезненными прикосновениями, цепляясь за волосы, его пальцы, как обхватывают невидимую тонкую резиночку и тянут её вниз. Та послушно соскальзывает, и волосы рассыпаются прямым каскадом по плечам. Саске кончиками указательного и среднего пальца приподнял одну шёлковую прядку и пропустил её между пальцами, наслаждаясь мягкостью волос. Саске так же медленно наклоняется и, на секунду замерев в миллиметре от лица, касается его тёплыми, немного суховатыми губами. Печать. Запечатать его губы. Как можно ближе, теплее, осторожнее. Несмело провести языком по его мягким губам. Замереть, ожидая согласия. Секунда. Две. Три. Саске в ужасе отшатнулся. Итачи смотрит на него непонимающими, ничего не выражающими глазами. - Я... прости, - судорожно шепчет он, прикрывая губы. - Зачем? – пустым, отрешённым голосом спрашивает Итачи. Ему уже всё равно. Он чувствовал, как трясёт от страха любимые губы, как опасается он сократить расстояние и даже сейчас держится прямо, как идёт против своей природы, пытаясь вызвать страсть у него. О, если бы младший понимал, как бесконечно заводит его неловкая нежность, его невинность вкупе с болезненным румянцем на алебастровой коже. Узкие закушенные губы, влажно-блестящие глаза, непослушная чёлка, прикрывающая лоб, чётко очерченные облегающей водолазкой ключицы. Во всём этом он видел не просто соблазн – яд, не оставляющий шанса на спасение. Можно было лишь подчиниться, напиться им до потери сознания, точно зная, что, прежде чем похмелье наступит, ты уже попрощаешься с жизнью. О, если бы знал, насколько этого хочет сам Саске. Но он думал, что это просто прихоть юнца, чей брат оказался предателем, а посему… последний способ заставить его ненавидеть, это… - Я не отпущу тебя, - прошептал Саске. - Это сделка? Саске вздрогнул, будто брат его ударил. В его глазах был суеверный ужас. - О чём ты? - Ты ведь делаешь это, чтобы я остался, так? Предлагаешь себя в обмен на обещание не покидать Коноху? Резко податься вперёд, сокращая расстояние между ними и прошептать в краснеющее ушко отото: А ты подумал, что будет, если я соглашусь? Вот теперь Саске испугался по-настоящему. Угрозу в голосе Итачи он чувствовал кожей и прекрасно понимал, что тот шутить не станет. Но боялся он вовсе не его. Почему-то в нём зрела неколебимая уверенность, что ничего против его воли аники делать не станет. А всё это – хоть и жуткая – просто попытка смутить его. Что ж, нии-сан, сыграем по твоим правилам. - Да. Это сделка. Ты согласен? Итачи вздрогнул от уверенности в голосе младшего и немедленно отстранился. - Я не ослышался? Ты хочешь этого? – уверенный кивок, ответная усмешка – Что ж, приступай. Итачи откинулся на жёсткую спинку и закинул ногу на ногу. Саске, ожидавший прямо противоположного, несколько растерялся. - Что мне делать? – покрываясь пунцовой краской, невинно спросил Саске. Итачи жёстко усмехнулся. - Сделай так, чтобы я хотел тебя. «Беги, Саске! Беги от меня! Я не хочу причинять тебе боль! Только, пожалуйста – уходи немедленно!» - думал Итачи, хотя внешне не проявлял того напряжения, сковывающего мысли. Ему было противно от самого себя. Но иначе был слишком велик риск поддаться очарованию этой ночи. Саске глубоко вздохнул, приводя в порядок дыхание. Кажется, получилось. По крайней мере, не было такого чувства, что сердце вот-вот пробьёт дыру в груди. Потянуться вперёд, выгибаясь в спине, и настойчиво проникнуть в рот брата, цепляя языком его зубы, нёбо, губы. Хотя радар опасности изнутри бил Итачи колючим током, он не оттолкнул его, напротив, позволяя углубить поцелуй ещё сильнее. Руки жгло желанием немедленно прикоснуться, ощутить под ладонями упоительное тепло, бархатистую кожу, но он заставлял себя не двигаться, предоставляя Саске полную свободу действий. Младший с трудом заставил себя оторваться от его губ и, буквально на секунду запечатав лёгкий успокаивающий поцелуй, скользнуть языком к шее. Зубы сомкнулись на бледной коже – Итачи напрягся, готовый в любую минуту остановить это помешательство. Саске отстранился и, не встречаясь взглядом с Итачи, провёл ладонями по его груди. Пальцы судорожно пытались расстегнуть мелкие пуговички на рубашке, но Саске так трясло, что ничего не получилось. Итачи пару минут наблюдал за его мучениями, а потом тяжело вздохнул. - Довольно, Саске. Прекрати! Он насильно оторвал его руки от себя и прошептал: Не нужно таких глупых жертв. Если ты хочешь – я останусь. Только, пожалуйста, уходи. Оставь меня одного. Итачи с трудом отодвинул его в сторону. Нужно было немедленно уйти! Он встал с дивана, стряхнул несуществующую пыль с брюк и уже сделал несколько шагов к выходу, когда услышал тихий, приглушённый голос: Не уходи! И он остановился. Как тогда, на поляне. Прекрасно понимая, что это очередная ошибка, что нужно остановить себя и просто сделать шаг вперёд, к двери. Но ничего не мог с собой поделать. Ноги парализовало, сила воли превратилась в дым. Осталось лишь одно: подчиниться необъяснимой силе этого голоса. Выпить свою чашу боли до дна. Прозаично, чёрт побери. - Ответь мне, пожалуйста, на один вопрос, - Саске на секунду замер, проверяя на прочность выдержку, - зачем ты меня поцеловал? - Хм, разве это не ты меня пытался соблазнить? - Я не об этом, - даже не глядя на него, Итачи кожей чувствовал, как бледнел от каждого слова брат, - а о том, что было вчера! Если у тебя нет невесты, если ты не хотел меня унизить, то зачем? Я не понимаю, и это сводит с ума. Итачи кожей чувствовал, как резко вскочил он с дивана, как приблизился на несколько шагов, как судорожно глотает он воздух. Но и сам не понимал. Унизить? - Просто забудь! Это была только моя ошибка. Не твоя. Я не смог сдержать себя. Просто забудь и живи дальше. Клянусь, я не буду тебе мешать! - Да не могу я это забыть! – в отчаянье крикнул Саске, подходя близко. Слишком близко. Датчик опасности скакнул за красную линию. Всё призрачней границы. - Это не выходит у меня из головы! И я не хочу, чтобы ты уезжал. Ты же делаешь это из-за меня, да? Не хочешь оставаться рядом со мной, потому что я тебе противен? А я не могу по-другому! Мне страшно даже представить, что ты меня здесь оставишь одного. Я же не могу без тебя. Просто не могу! Сердце билось, грозя в любую секунду растворить его кровь до состояния воды. Смысл слов не достигал сознания. Он просто не мог поверить в то, что слышит настоящее признание, прощение, оправдание его желанию. Его исключительное сознание ловило какие-то мелочи, вроде интонации или отдельных слов, выстраивая по кирпичикам картинку. Это казалось сном, жестоким, неоправданно-реалистичным, слишком живым, чтобы быть правдой. Ведь не может быть, чтобы он, Саске, разделял его больное увлечение. Это была дезориентация. Он, кажется, не понимал уже ничего, и только ловил – по крупинкам, по отчаянному тону его голоса, как же больно даются ему эти признания. И эта его боль передавалась его пульсу, и он уже не чувствовал, как падают все барьеры и запреты, не видел ничего, кроме сгущающейся ночи, не понимал, что сжимает в объятиях сотрясающееся от невыносимого одиночества тело. Итачи уже понимал, что не отпустит его просто так, что это конец, и что пропасть раскрывает перед ними свои бесконечные объятия. И он хотел этого. Желал до потери пульса окунуться с головой в эту ночь, насытиться, наконец, запретным желанием и задохнуться ароматом, этим грешным, соблазняющим ароматом его кожи. Жертва стала охотником, а охотник – жертвой, и ломались на кусочки расчерченные алыми квадратами доски. Остались лишь они: чёрная королева и белый король. А Саске просто застыл в его объятьях, не в силах пошевелиться. И в жуткой, монохромной тишине жадно слушал, как старший брат судорожно шепчет ему, что всегда – Ками-сама - всегда любил его, что ненавидел себя, а не его, все эти годы, что боялся причинить ему боль и что готов на всё ради него, для него. И Саске проваливался в это облегчение с головой. Он чувствовал это признание, это откровение; напряжение, наконец, оставило его. И всё казалось таким глупым, жестоким, призрачным, и он чувствовал, как стираются грани всех чувств, и был заранее готов на всё, лишь бы Итачи сейчас не отпускал его, продолжая держать так крепко, словно и не было той пропасти между ними. И эта его осмысленная обречённость была другой, совсем иной, чем раньше. Он не плакал, нет. Просто слёзы сами катились из огромных блестящих глаз, инеем блестя на ресницах, и застывали на скулах, на подбородке, срываясь вниз. Сумасшествие, больное, отчаянное, но такое родное, уже хватало его за плечи, тащило с головокружительной скоростью куда-то вниз, и он не чувствовал ничего, кроме желания немедленно ощутить близость Итачи ещё ближе, ещё сильнее, чем когда-либо. Младший Учиха на ощупь нашёл напротив лицо Итачи, обхватил ладонями и впился, наконец, поцелуем в его губы. Итачи дёрнулся, но отстраниться уже не мог. Это была больная, но совершенно необходимая потребность. И он поддался… заранее разрешил всё и просто ответил на поцелуй. С этого момента он больше не мог думать ни о чём. У него было достаточно времени, чтобы наказать себя за все грехи, чтобы сотню раз всё обдумать и проверить. Но сейчас время сожгло его прошлое, будущее, мысли. Осталось лишь бесконечная потребность касаться, целовать, обнимать его. Осуждённым на гибель ведь не отказывают в последнем желании? Саске с трудом держал себя в руках. Промежуточное состояние между сном и явью – он ещё не до конца верил в происходящее, но уже не мог отказаться от этого, будь то реальность или его больная фантазия. Задыхаться от страсти, он, казалось, не целует, а кусает нежные губы, не обнимает, а душит родное тело, не дышит, а стискивает ледяной воздух лёгкими. А Итачи прижимал его всё ближе и ближе, не видя ничего, и только судорожно ловил болезненные стоны сквозь поцелуи, и сжимал его талию, чтобы, наконец, почувствовать его снежно-бледную кожу под пальцами. Саске прогибался под его прикосновениями. Он, казалось, вот-вот не выдержит, сломается под напором сильных рук. Но это была всего лишь иллюзия, и он так же крепко сжимал спину брату, едва не полосуя ногтями. Но пальцы соскальзывали с гладкой ткани, и он едва не выл от досады, ведь так хотелось – наплевав на всё – впиться: губами, пальцами, руками – лишь бы ощутить острее, сильнее его близость. А Итачи уже не мог насытиться. Ему это было необходимо. И плевать на запреты, плевать на реальность, да братские связи – он же всегда знал, что не сможет отказаться от этого. Провести длинными пальцами по груди, опустить руку чуть ниже, к краю водолазки и, замерев на секунду, скользнуть под узкую полоску брюк. Саске судорожно отрывается от его губ и издаёт долгий, полный невыносимой боли стон. Ожидание, страсть и облегчение сводят тело судорогой боли, и эти пальцы, не трогающие, а слегка лишь поглаживающие – доставляют одну лишь пытку, невыносимо-изысканную. А Итачи смотрит и не верит, что перед ним его холодный, надменный брат. Он чуть грубее касается, и Саске задыхается в новом стоне. А он просто смотрит – нет, вбирает в себя его совершенно сумасшедший взгляд, его томный стон, его жаркое объятие. И он уже не может остановиться – и Саске понимает это. Его дыхание обжигает влажным жаром ухо Итачи. Проглатывая звуки, пряча глаза, и отчаянно краснея, Саске томным полушёпотом произносит одно единственное слово: кровать. Итачи кивнул. Он понял всё мгновенно, и был не в состоянии спорить, ведь просьба, мольба брата была для него законом, приказом, не повиноваться которому он не мог. И он уже медленно толкал его назад, не позволяя оторваться от своих губ, и продолжал упоительно целовать его, наслаждаясь этой медленной капитуляцией. Влажные поцелуи, дразнящие, сводящие с ума касания языка, и объятия, на грани падения, на грани острого вожделения от каждого прикосновения. Ноги Саске дрожали и едва не подгибались. Но Итачи с лёгкостью, с невероятной силой держал его почти на весу, заставляя двигаться назад, в чёрный, словно пасть, проём коридора. Младший спотыкался, ноги казались ватными, а пол необычайно неустойчивым. Его качало в стороны, но он даже не желал раскрыть глаза, боясь, что вот-вот, и брат исчезнет, растворится, а всё вокруг окажется глупым, жестоким сном. И тогда не останется ничего в его жизни, что могло бы спасти, отодвинуть от края пропасти, над которой он навис. Его язык в упоении касался влажной глубины чужого рта, надеясь и боясь отпустить, а пальцы запутались в податливых прядях, сжимая их так сильно, словно они стали виновниками его помешательства. Хотя это и было так. Всё, всё в Итачи сводило его с ума, ещё тогда, в детстве, когда любовь стала для него самым невозможным, но самым желанным искушением. Чёрная пасть коридора проглотила их единовременно. Они не видели, куда шли, и лишь на ощупь обходили хрупкие столики и стеллажи, лишь на ощупь чувствовали тела друг друга. И, когда, наконец, Итачи почувствовал жадно ищущими пальцами твёрдую, ледяную поверхность, он уже не смог сдерживать себя. Толкнуть, назад, как можно дальше от себя живое, горячее тело; ощутить подавленный вздох боли и разочарования; окунуться в необъятный холод пустоты; и, спустя жалкую секунду, длившуюся вечность, прижать своим телом так крепко, словно жадная до холода темнота почти убила их, и с жадным стоном снова найти в темноте его губы. И снова поглотить чужое дыхание, насилуя волю, самообладание и губы, настолько сладкие и желанные, что проще было бы сразу умереть, чем потом не хотеть их снова. Саске с трудом удавалось держаться на ногах, и только упоительно-жаркое тепло тела Итачи держало его на весу, держало на тонкой, острой реальности, раскачивающейся на ветру. Ему это было необходимо: сейчас, немедленно, до боли остро почувствовать горячую, чуть влажную кожу под ладонями, и он уже ни черта не соображая, рвал бордовую ткань руками. Сыпались вниз, звонко ударяясь об пол пуговицы рубашки, с надломленным треском рвалась ткань, и вот он уже, почти с рыком, срывал ненужную рубашку с покатых плеч Итачи. С тихим шорохом рубашка соскользнула вниз, и Саске судорожно откинул её в сторону, наконец, с восторгом прикоснувшись дрожащими пальцами к спине, сразу вцепляясь ногтями в кожу. Жадная тьма немедленно поглотила упавшую рубашку, и та покорно исчезла где-то слишком далеко, чтобы братья успели её заметить. Итачи резко оторвался от зовущих губ юноши и взвыл, когда почувствовал нестерпимый острый жар от его пальцев на спине. Он чувствовал, как медленно текут горячие капельки крови по коже, и осознание того, что наутро от несдержанности его – Только подумать! – его брата останутся кровавые полосы, заводило до безумия. И он хотел этой колючей боли, хотел того безумия, которое Саске в нём будил. Он рванул водолазку Саске вверх резким, жёстким движением, и так же резко отстранился. И Саске мгновенно поднял вверх руки. Чёрная, тонкая ткань слетела с его плеч и через секунду уже была съедена немилосердной тьмой. А Итачи, наконец, мог ощущать эту его опасно-бледную, словно светящуюся изнутри лунным светом кожу. И неожиданно он остановился. Просто не мог прикоснуться к его почти обнажённому телу и смотрел, впитывая в себя его образ, и не мог насмотреться на эти острые ключицы, на тени вокруг, на плавные изгибы его тела, и на кожу, которая так контрастировала с тьмой ночи. Она была словно выбелена крахмалом, хотелось коснуться и немедленно отдернуть руку – ведь это так отвратительно, портить эту вечную, мгновенную красоту. Словно крыло бабочки: любое прикосновение обжигает несчастную, и она начинает биться в ладони от боли, а ты не можешь остановиться, сжигая дотла эту её секундную красоту. И Итачи почему-то казалось, что вот – сейчас, уже сейчас – он прикоснётся к его коже, и мальчик тоже будет биться в агонии, будет кричать от боли, не в силах вырваться, а его кожа будет гореть под прикосновениями его слишком неосторожных пальцев. Это был сон, больной бред, и Итачи просто боялся, что сломает эту хрупкую, пергаментную красоту. Это же его брат, его единственный, слишком взрослый, слишком юный, слишком запретный и открытый, только ему, только сейчас… И Саске не выдержал. Сорвался под его настойчивым взглядом ярко-чёрных глаз. И потянулся вперёд, губами скользя по его застывшим губам, и прошептал вопросительно, нежно: Итачи. Учиха вздрогнул и провёл жаркими ладонями по изгибу от худой груди до бёдер. Саске выгнулся назад с долгим, тихим стоном. От горячих, тонких, словно у искусного пианиста, пальцев Итачи шёл влажный жар, и Саске ощущал невиданное наслаждение. Он чувствовал себя инструментом, покорным, подчиняющимся каждому движению своего хозяина, и необычайно мелодичным. Хотелось покоряться, растворяться, сдаваться этим сильным рукам, этим дьявольски-зовущим глазам, этому влечению, которое могло – о, он прекрасно это осознавал – погубить их обоих. Но сейчас всё это казалось лишь бредом, сном, и пустые обещания себе никогда больнее не произносить запретно-любимого имени тоже сгинули, лопнули в неестественной тишине. Тишина дрогнула под механическими колебаниями воздуха, когда, снова прижимая ненавистное страстное тело к двери, кто-то, уже и не понять, кто, задел ручку. И тут же опора пропала. Саске медленно, будто сомневаясь в законе всемирного притяжения, стал клониться к полу. Но, прежде чем он успел хотя бы голос дать понять, что происходит, сильные, уверенные руки уже обхватили его за спину, прижимая к себе настолько крепко, словно признаваясь в собственной гибели. И Саске смог только лишь удивлённо распахнуть огромные глаза, впиваясь удивлённым взглядом, и задохнуться, наконец, от этой близости. Его комната вся, вся была залита лунным светом, словно купаясь в молочной белизне. Луна, чей слабый дурман был заметен в гостиной, нашла свои владения здесь, в этой скупой на краски комнате, и уже увлечённо рисовала снежно-белые узоры на полу, на прозрачных занавесках, на стенах и на большой, будто сотканной из серебристого кружева, кровати. Луна смеялась, веселилась, падала и парила высоко-высоко над ними и завораживала своим холодным, своим пустым светом оттенка «ничто». И Саске, на секунду забывший обо всём, бездумно любовался тем, как нежно ласкает это ярко-белая синева лицо напротив, не мог поверить, что это он, его брат, который казался ему всегда холодным, льдинистым и чёрным, как его взгляд. Красота Саске была особенной. Хрупкость, настолько очевидная, что казалась болезненной, ей дышала каждая его черта. Ломкие волосы, точёные скулы, алебастровая кожа чуждая загару, и глаза, блестящие, словно переливающиеся перламутром хрустальные сосуды. Казалось, одно неосторожное движение, и эта его исключительная красота разобьётся на сотни крошечных осколков, как бьётся скованная азотом роза. Как стекло. Как отражение одного мгновения. Красота Итачи была совсем иной. Холодная, скользящая, неуловимая. К ней хотелось прикасаться, робко, кончиками пальцев – и хотелось отдёрнуть, боясь обжечься. Она была опасной, дикой. Так пантерой, с её лоснящейся чёрной шкурой и длинными изогнутыми когтями, с её гордой осанкой, хотелось восхищаться со стороны, но не подходить близко, потому что каждый прекрасно знает, как опасна в гневе хищница. Его красота была сильной, изысканной, неповторимой и серьёзной. И лёгкая, напускная небрежность в низком хвосте или слишком длинных, по-женски изящных ресниц, вовсе не портила его, делая наоборот более живым и реальным. Он был воплощением гармонии не сочетаемых вещей: женского начала, гибкости и изящности с грацией хищника и мужского тела. И сейчас, когда свободно распущенные волосы так небрежно-изящно обрамляли лицо, когда страстный блеск заражал глаза желанием, а сорванное дыхание касалось облачками пара полураскрытых губ, он был воплощением желания и порока, идеала и близости. И осознание, что это его брат, пьянило Саске, заставляя выгибаться под его ладонями в сладостном мучении. И оба наслаждались. Тонули в этом сладко-пряном безумии, в этом пустом, ярком свете, задыхались от боли и желания. Итачи уже не контролировал себя и лишь бездумно прижимал к себе необычайно податливое тело, желая, впитывая в себя аромат его кожи, его соблазна. Он был словно в агонии: он хотел брать его до потери пульса, ласкать чувственное тело, забываться от боли его жгучих прикосновений. И глотать, жадно впитывать каждый его стон, каждый вздох, каждое робкое желание отстраниться. И, завершая очередное изысканное па их танца безумия, оба упали в мягкие, упоительно-свежие объятия кровати. И снова поцелуи, кипящим маслом жгущие кожу; и снова объятия, крепкие, на сколько возможно; и вздохи, и стоны, и тихий смех безжалостной ночи за окном; но ни одного слова, ни одной мысли сожаления. Боль была: она сыпалась яркими искрами бенгальских огней на кожу после каждого прикосновения; она расползалась по двум телам, которые уже не могли сдерживаться и бесконечно долго удовлетворяли свою потребность в близости; она обещала остаться на утро остывшими синяками, которые – они в этом не признаются – будут приносить лишь удовольствие, острое и неправильное. Это была боль, не отделимая от их желания. Это была их плата, их пытка и их личное алое мучение, сбивавшее пелену больничного белого света. Они наслаждались этой болью, как наслаждаются горчинкой в дорогом вине. Одежда, казавшаяся грубой и ненужной, прочертила косую линию, падая за пределы ослепительно-белых простыней. Исчез страх, пропали и растворились в необъятном чувстве горечь и сожаления. Саске точно знал, что не отпустит, не отдаст никому на свете своего старшего брата, а Итачи уже понимал, что из пропасти нет выхода, и ему уже не отказаться от этих пленительных губ, от этих остро-чёрных глаз, от этого невозможно-красивого, пьянящего тела. Он мог лишь кусать от злости за своё поражение его губы, мог прижимать собой к кровати, вдавливая в матрац так сильно, как того желало его эго, и сдавливать, до боли, да агонии, до хруста эти тонкие кисти. Когда он проснулся, тогда, в душной спальне, ему казалось, что сон был слишком реальным, слишком настоящим, слишком чётким. Но сейчас он понимал, что это была лишь слабая иллюзия, неумелая фантазия, эскиз этой ночи. В реальности время ломалось, трещало, кусками осыпалось под ноги; а все стереотипы бежали прочь. И его самообман сейчас был как никогда далёк от реальности, в которой он, Саске, был настолько прекрасен, настолько бесцеремонно близок, что это просто сводило с ума. И хотелось подчинить, забрать себе эту невозможную красоту. И Итачи уже впивался, словно оголодавший вампир, в шею своего любовника, целуя, кусая до неприкрытого экстаза слишком идеальную кожу. А Саске просто не мог выносить этого. Тело кричало, молило о пощаде, желало каждого прикосновения, заставляя выгибаться под чужими руками, чужими жадными губами. Тело болело от желания – но было невыразимо тяжело произнести это вслух. Сдаться, покориться, раствориться в этом сильном теле. Он хотел этого. Хотел, наконец, стать только его. И он наслаждался. В немом восхищении прогибал до боли спину, как можно откровеннее открывая беззащитную шею. Он сдавленно охал каждый раз, когда, лаская, брат слишком сильно прихватывал кожу. Его приводила в восторг собственная беспомощность. Он слишком привык быть сильным. А сейчас его так бесстыдно прижимали к себе, давая отведать на вкус собственную беспомощность перед его взглядом, его прикосновениями, его языком, так откровенно ласкающим истерзанные губы. И он с удовольствием подчинялся любой прихоти брата, упиваясь грубостью их близости. Итачи ласкал худое тело под ладонями. Одна рука сжимала до боли тонкую кисть, вторая щекотала грудь и живот младшего. А губы беспрестанно касались, целовали резко-белеющую кожу. Итачи кусал кожу, сначала шеи, потом груди, опускаясь всё ниже и ниже, до решающей черты, но не мог преодолеть собственные сковывающие барьеры. Ночь кричала в дикой агонии, требуя, умоляя немедленно подчиниться её власти. А Саске, казалось, умирает под его объятиями, и уже не может, не может просить и умолять. И, срываясь, отпуская себя, младший брат судорожно прижался к старшему всем телом, коснулся ладонью долгожданно-мягких волос и, зарывая пальцы в смоляные пряди, касаясь губами замерших уст, шептал в агонии одно единственное имя: Итачи, Итачи, Итачи… И он уже не мог остановиться, снова лаская истерзанные губы. И он уже не мог противиться этому голосу, который ласкал, сводил с ума, лишал воли и подчинял его. И, вырываясь из упоительного плена его языка, Итачи, кольнув кончиками волос замершее в ожидании тело, уже коснулся губами его болезненно набухшего члена. Саске закричал, вскидываясь вверх, и впился пальцами в волосы брата в долгой, невыносимо долгой судороге. Итачи с трудом узнавал в этом открытом, совершенно обнажённом теле своего надменного отото, своего любимого, самого дорогого, но такого далёкого брата. И он уже, не сдерживаясь, ласкал горячую плоть губами, сдерживая ладонями рвущееся прочь тело. Саске уже не мог выносить подобное и рвался, метался по кровати, отчаянно крича и повторяя, без конца, на выдохе, впиваясь губами в каждый звук: нии-сан, нии-сан, нии-сан… Ему было необходимо это сейчас: повторять, чувствовать, ощущать каждой клеткой бьющегося в экстазе тела, что это он, его брат, его аники, его нии-сан. Его. Навсегда. Его Итачи. Жарко. Горячо. Остро. Невыносимо. Итачи медленно, но сильно ласкал кожу, давая насладиться ощущением полной покорности. И Саске наслаждался. Кричал от безумия, впивался ногтями в кожу плеч брата, уже и вовсе потерявшись в пространстве. И, в момент пика наслаждения, он, уже не в силах кричать, на выдохе, на стоне прошептал роковое: нии-сан. Он откинулся на нетронутые подушки со вздохом невиданного облегчения. Лёгкая испарина покрывала его виски, а сердце, казалось, разбухло и мешало дышать. Юноша судорожно хватал ледяной воздух и в отчаянье прикрывал пылающие алой краской смущения щёки. Он хотел его, господи, как же он желал его в эту минуту, такого открытого, дрожащего от неги и невыносимо-притягательного. Итачи ждал. Боялся и надеялся, что вновь яркий звук разрушит густую, дышащую одним на двоих дыханием, ночь, и треснет эта тишина, расписываясь в своём изумлении, что Итачи вновь спутал явь со сном. Но этого не происходило. И снова сердце билось как безумное в отчаянной мольбе, и снова этот взгляд, алая чернота и белые искры дождя, безумный, горящий взгляд любимых глаз. Им не нужны были слова. Лишь тихий, шелестящий, словно ветер, щекочущий кроны деревьев, шёпот, пронизывающий и острый, как сама ночь. Саске звал его: молил, кричал без единого звука, просил немедленно обнять, чтобы ни осталось ни единой мысли, ни тени сомнения. И Итачи, повинуясь старому инстинкту, вновь защищал своего маленького брата от всех кошмаров, ото всех тревог. И вновь поцелуй. Долгий, томительный, нужный обоим. Итачи отпустил его губы лишь после того, как Саске в отчаянье стал вырываться, чтобы глотнуть воздуха. Язык стремительно опустился к основанию шеи, потом чуть выше, туда, где под тонкой пергаментной кожей бился его пульс – лучшая музыка для искушенного слушателя. Старший целовал его сначала нежно, потом, с нарастающей грубостью и силой, проклиная за те годы молчания, за те годы пыток и самобичевания. И снова целовал. Болезненные укусы сменялись нежными, упоительно-лёгкими касаниями языка и сладких губ. Кожа горела от яркости контрастов, и эта бурлящая пунцовая краска, пятнами проступающая сквозь идеально-белый цвет возбуждала ещё сильнее. Итачи наказывал, кричал от ненависти, что какой-то мальчишка – только подумать, его родной брат – посмел свести его с ума, покорил его, сделал своим за одну ночь до победоносного рассвета. И Саске, понимая этот утерянный немой язык, отвечал полной покорностью, вцепляясь ногтями в его спину, давая распробовать своё же оружие. Он был сейчас необычайно покорен, беззащитен, и молча принимал эту клятву, это признание, этот крик без единого звука, и стонал в агонии от невозможности ответить. Итачи откинулся назад, прогнувшись в спине, словно гепард на охоте. Его глаза не просто горели – сыпали искры во все стороны, разбавляя слишком белый свет и слишком синюю тьму. И Саске смотрел, жадно вглядывался в знакомые черты и не мог насмотреться в эти дьявольские глаза, в эти изящные длинные волосы, ниспадающие стройным каскадом на острые ключицы. Он не мог поверить, что вот это – его любимый аники, его бог, его рок, его проклятье и вечная мука. Его чёрная королева на алой шахматной доске без клеток. Его недостижимая мечта. Его нии-сан. А Итачи не мог оторвать взгляда от чёрной, манящей, невозможной глубины таких знакомых глаз. Они были его личным проклятьем, неодолимым искушением, больной фантазией. Сколько же раз мечтал он смотреть в них так близко, и целовать длинные ресницы, и касаться этих чёрных волос?.. Сколько же раз он хотел чувствовать его объятия, его жаркие поцелуи, его ладони на спине, и его громкие стоны удовольствия?.. Сколько же раз мечтал он умереть от его оружия, до боли, до последнего вздоха наслаждаясь этим запретным ароматом его кожи? Сандал и хвоя. Приторно-сладкий, горький, острый, на балансе слишком сильных ароматов. Неповторимая симфония. Как они с ним. И вот сейчас он был здесь, близко, откровенно, невозможно близко. Итачи уже не держал себя в руках и просто целовал его, как и мечтал, зарываясь пальцами в чёрные пряди, чувствуя на кончике языка его аромат и касаясь, судорожно ловя ускользающий жар его кожи. Порхающие нежные прикосновения пальцев были для Саске невыносимыми. Он выгибался навстречу жарким рукам, требуя, умоляя о большем. С недвусмысленной готовностью, по первому прикосновению длинный хрупких пальцев к бедру, он, со стыдом, с сомнениями, но, не в силах больше ждать, раздвинул ноги. И пальцы вторглись, наконец, внутрь, вызывая жуткую боль. Саске оторвался от желанных губ и едва слышно охнул, не в силах кричать. Он судорожно, резко стиснул колени в рваном, испуганном движении, но, мгновенно опомнившись, вновь раздвинул их, боясь, опасаясь того, что может подумать Итачи. Он знал своего брата, настолько хорошо, что понимал, какое жуткое испытание проходит сейчас его воля. Он чувствовал, как дрожит, сдерживаясь, как горит его тело, как лихорадочно блестят его глаза, но точно знал, что, если он сейчас испугается, Итачи немедленно остановится. Прогонит, уйдёт прочь, а на рассвете, решив, что совершил самую страшную ошибку, покинет деревню. И сейчас он терпел слишком горячие, болезненные прикосновения пальцев, и молил Богов, чтобы Итачи не видел его слёзы. Но Итачи видел, ловил их жадными губами, и шептал так, что в этой живой, подвижной, слепящей тишине лишь он, лишь Саске мог слышать его сдавленный, искажённый голос: маленький мой, хороший мой. Всё хорошо, потерпи немного, клянусь, потерпи. Он лихорадочно искал точку, которая избавит Саске от боли, он ждал, рвал в клочья душу, и просто ждал, пока тело под ладонями не выгнулось в очередном, слишком громком для их персональной ночи, долгожданном, стоне. И Саске, не выдерживая больше, терял последние остатки разума, выгибаясь под ним в немом наслаждении. Хотелось не просто стонать – кричать, сбивая в пену волны экстаза. Ему было это необходимо: сейчас, едва ли не распятый чужим телом, он впервые в жизни так неистово желал каждого прикосновения, каждого вдоха, каждого движения, что наполняет тело пока ещё терпимым удовольствием. Но он точно знал, что брат на этом не остановится. Он вынудит, заставит кричать от боли и экстаза, заставит молить о большем, чтобы навсегда – в этом Саске был уверен – навсегда сделать его своим отото. Саске уже сейчас было неимоверно тяжело сдерживаться. Всё его тело горело желанием обладать, прикасаться к той странной, неживой красоте, которой он восхищался когда-то. С немыслимым удовольствием он погружал пальцы в чёрные локоны брата. Он выгибался под чужими прикосновениями и едва ли не молил, каждым вздохом, каждым задушенным полустоном, о том, чтобы ощутить ещё сильнее и глубже прикосновения внутри. Ноги сводило судорогой удовольствия, голос надломился до неузнаваемости, а всё внутри горело от прикосновений его пальцев. Мысль о том, что это его брат, его Итачи, всегда такой невозмутимый и холодный, но открытый только ему поднимала на новый уровень его желание и боль. Он уже не понимал, что происходит, и яркие вспышки в его разуме становились мучительней и дольше с каждой секундой. Пальцы до побелевших костяшек сминали жаркие, грубые, измятые простыни, а зрение отказывало настолько, что он не видел ничего, кроме ярко-блестящих глаз совсем рядом. И он, сдаваясь, ломаясь в спине до отчаянных судорог, не выдерживая больше напряжения, выгнулся, обнимая старшего за плечи, и прошептал в губы: Умоляю тебя. Я больше не могу, сделай меня своим, прошу! И брат, сжалившись, немедленно вынул пальцы, заставив младшего отчаянно взвыть. Плавным, почти ленивым движением он раздвинул брату ноги, провёл ладонями по узким бёдрам, вызвав у своей любимой жертвы стон нетерпения, и двинулся вперёд, заполняя пространство между ними. Одной рукой Итачи успел провести по острым скулам брата, поворачивая его лицо к себе и поцеловать закушенные от боли губы. Спустя секунду Саске закричал от боли прямо в рот своему мучителю и выгнулся в спине, едва не сломав себе позвоночник. Слёзы то ли боли, то ли жгучего, запоздало стыда скользили по скулам, падая на белые, слепленные из прозрачного кружева, простыни. А потом до крови, до боли, до шипения впился зубами в нежные губы Итачи. По его щеке вниз потекла тонюсенькая струйка рубиновой крови, в больничном белом свете казавшейся совсем чёрной. Итачи, вошедший одним резкий движением и застывший на секунду, судорожно отстранился и рвано, часто задышал. - Всё хорошо, мой маленький. Всё хорошо, – шептал он сломанным, искажённым от страсти голосом, слизывая собственную кровь с упрямо вздёрнутого подбородка Саске. Тот, казалось, утратил чувство реальности, и лишь сжимал, до сломанных пальцев, треклятую простыню. - Всё в порядке, Саске? Мальчик, инстинктивно отреагировавший на звук своего имени, раскрыл огромные влажно-блестящие глаза и произнёс тихим, таким же, как у брата страстным голосом: Прошу, не останавливайся. Я хочу почувствовать всё, нии-сан. Итачи с трудом кивнул и, уже не пытаясь сдерживать собственный голос, словно в награду за его откровенность, словно отдавая долг, глухо, бархатно стонал, касаясь худого, горячего тела. Саске тоже не мог больше сдерживаться и кричал, кричал, до рыданий надсаживал голос. Всё его естество горело, билось в судорогах, кричало от долгожданной близости. Он никогда не думал, что можно так: хотеть до потери сознания, желать до крика, жаждать каждого движения, наполняющего тело мучительным экстазом. Грань блаженства, анархия мысли и подчинения, где уже не мозг повелевал телом, а тело жадно действовало, рисуя на спине Итачи кровавые узоры. А Итачи хотел его: жадно вглядывался в блестящее от слёз лицо, задыхался от боли и мучительного жара, и держал его в своих объятиях, пока не почувствовал, что мышцы цепенеют. Его рваный ритм сводил с ума обоих, и совсем молодое тело жадно хваталось за каждый его проникновенный выпад, сжимая так сильно, что Итачи не мог даже вздохнуть. Он хотел почувствовать эту порочную вендетту, этот завершающий картину идеального, аморфного наслаждения, штрих. И, когда Саске, уже не в силах молить, прошептал: «Я больше не могу!» - Итачи жадно схватил за талию сотрясающееся в муках тело и, падая на спину, посадил его себе на колени, чувствуя, что до окончательного падения осталось не больше секунды. Саске закричал так громко, что зазвенела тишина, а ночь, стыдливо подглядывающая за ними через окошко, в ужасе отшатнулась, сливаясь с ветром. А Итачи, следом за ним, выгнулся с долгим мучительным стоном. Саске повалился на горячее тело брата и затих. И всё резко затихло. Ночь умирала. На последнем выдохе, захлёбываясь собственным криком, она выплеснула в пустоту два имени. Они перекликались, сливались, терялись среди посторонних звуков. И, когда полоса багрово-алого рассвета величественно поднялась из-за скрытой тенями полосы горизонта, эти имена зазвенели, отдаваясь диким эхом, до невозможности исказившем всё. Они проникли в комнату и застигли их, совершенно опустошённых, уснувших в объятиях воздушных простыней. Ночь, какой бы долгой и чёрной она вам не казалась, не может быть вечной. И неизбежно, ломая на неровные куски синюю черноту, появится осознание, которое станет для тебя либо проклятьем, либо спасением. Неотвратимость завершающего круг, словно занавес в представлении богов, действа опровергает, уничтожает в своей монохромной густоте все бренные людские законы. И, как бы они не желали избежать этого, после дождливой или душной летней ночи – РАССВЕТ НАСТУПАЕТ ВСЕГДА…