encumbrance

Неприятный сквозняк проходит прямо по моей пояснице, от чего заставляет свернуться калачиком и уткнуться носом в грязный бетонный пол. Где-то на той стороне помещения слышится грохот закрывающейся железной двери и громкие шаги, удаляющиеся за пределы комнаты. На долю секунды я услышал смех нескольких человек и открыл глаза когда глухой звук двери прошёлся эхом по всем уголкам. Яркая лампа неприятно светила, от чего я поморщился и перевернулся на бок, сдерживая немыслимую боль во всем теле. Боль в спине усугубляла боль в ногах, руки были связанны и поэтому я не мог понять, по какой причине у меня так болят щеки. Привстав, я бегло осмотрел себя, заметив приличное количество ссадин и "одежду" от которой остались только лоскутки, в моем сознании поселился ужасающий страх. От паники начал проклинать все то время, когда Чонин начал заботиться обо мне, обвинял его и сдерживал всхлипы от накативших слез. Очень и очень страшно. Знаю, что мне будет стыдно от таких мыслей, но в этот момент я анализировал ситуацию по ходу происходивших со мною недавних событий, сбивался с толку когда вспоминал о заботе и откровенном разговоре с папой, молил сам себя проснуться. Как же я жалок. Мурашки пробегают по всему телу, когда открытым участком кожи касаюсь бетона. Вздрагиваю от ужаса, когда нахожу на своем бедре приличное количество крови, потом то же самое обнаруживаю недалеко на каком-то мешке. В этот момент за стенкой, откуда раздавался смех, что-то разбилось, я же в попыхах вернулся в туда, где очнулся. К счастью, из комнаты никто не вышел, что мне позволило повторно подняться и уже вполне дать себе понять, что умирать мне не хочется и для этого надо что-то делать. Осматриваю комнату на наличии острых вещей и нахожу в одной из коробок на нижнем ярусе стеллажа что-то явно железное. Мысли сразу же устремились туда, а вот тело совершенно не хочет двигаться и я падаю от неописуемой ужасной боли. Я не могу сидеть, не могу встать и почти не в силах доползти, но и умирать мне не хочется. Кем бы я ни был, что бы обо мне не думали люди, но я хочу жить. Хочу прямо сейчас обнять папу, с которым вижусь каждый день, но общаюсь раз в год, хочу не отпускать его весь день и рассказать как мне не хватает тепла. Хочу попросить его съездить со мною на природу, хочу рассказать ему о друзьях и как меня хвалят на музыке, рассказать о том, что мечтаю о домике за городом, чтоб отдыхать от ужасного города. Хочу сходить с отцом на рыбалку, и не важно, что я омега, я просто хочу провести с ним время. Он мой отец, а я о нем так мало знаю... Да, я даже хочу увидеть друзей, даже бывших, попросить у них прощения за то, что я таким родился. Сказать, как я ценил их и как ценю до сих пор, что я обижаюсь, но не смертельно, я же понимаю. Я все понимаю. Единственное, о чем я не жалею, так об отношениях с дальними родственниками. Но даже сейчас лучше было бы оказаться у них, чем здесь. И я лучше бы сидел и краснел перед всеми, чем сейчас царапал веревку и руки об ужасно ржавую и острую железку. Одно неловкое движение и весь стеллаж падает. Я сижу, дрожу. Знаю, что сейчас конец и совсем не могу остановить слёзы. Мысленно зову папу, отца, Чонина, кричу о помощи и молю Господа хоть чуточку везения. Но, видимо, мои молитвы не доходят до небес, а люди все же не умеют читать мыслей. Из комнаты выходят уже знакомые лица, и ехидно улыбаясь направляются в мою сторону. - Так. Так. Так. А кто это у нас тут проснулся? Ну и шуму же ты наделал... Тао вышел из толпы, явно выпивших, молодых альф, и подошел ко мне поближе, любуясь "своим творением". Да, я точно знаю, что выгляжу просто ужасно. Руки в ссадинах и испачканы грязью, новые, сочащиеся кровью царапины, порванная одежда, множество синяков и ссадин... Он "украсил" меня даже лучше, чем его мои друзья, и если сейчас на его лице красуется только синяк и разбитая губа, то у меня будет болеть все тело и даже застужена спина. А ему нравится наблюдать за тем, как я тут плачу. Он ждет когда я буду молить о пощаде, а я сопротивляюсь собственным чувствам и инстинктам самосохранения, поэтому молчу. Плачу и молчу. Он не выдерживает и бьет меня по щеке, от чего во рту появляется стальной вкус. Я сижу, даже не двигаюсь. Он бьет ещё, заставляя взвизгнуть, повторяет удар и в этот раз я падаю. - Тебе понравилось? Мазохист? А я садист. Такая вот вечная игра, понимаешь? Ты ебешь мозг мне... А я ебу тебя. И да, не только я, не одного меня ты оскорбляешь своим существованием, брак. Просто слушаю их не в силах встать и сопротивляться. Я прекрасно понимаю смысл этих слов, понимаю, что со мной сделали. Только вот теперь : что выживу, что нет - все равно. Меня уже унизили. А надежда угасла. - Ты тут помирать собрался? О нет, заинька, не могу я такого позволить. Тут слишком чисто для тебя. Только он собрался взять меня за ноги как послышался лай собак. Дальше все как в тумане. Помню, был папа, плакал. Отец нес на руках. Полицейские пытались усадить неугомонного Тао в машину, а тот кричал что-то похожее на: "Радуйся, До, теперь у тебя есть запах. Запах моей метки*!". Потом снова слёзы папы, только теперь сопровождающиеся криками Тао и полицейских, а так же, кажется, я видел как Чонин избивал моего похитителя. В момент, когда отец прижал меня к себе поближе, а папа что-то делал с моим лицом, я стал погружаться в темноту. Надеюсь, эта та темнота, о которой я тайно мечтаю. ____________ *- Запах, оставляемый альфой на теле омеги после ее первого спаривания называется меткой. Метка отгоняет других самцов, по скольку обладает специфическим запахом того, кто ее оставил. Иногда запах выветривается сразу, а иногда остаётся с омегой навсегда. Если же первый раз омеги был не с ЕГО альфой, то есть вероятность, что истинный альфа может не принять, ибо отметку собственности поставил другой.