encumbrance

Проснувшись, я увидел взволнованного и заплаканного альфу, который сидел рядом и дрожащими руками гладил меня по голове. Оглядевшись узнал свою комнату, свое открытое окно, впускающее приятную прохладу, смятый самолетик, лежащий на верхней полке шкафа. Узнал и звенящую тишину, которую нарушали тихие всхлипы самого дорогого человека. Он лег рядом, накрывая меня одеялом, и прижал к себе, да так, что от столь сладкого аромата перехватывало дыхание. Уткнулся мне в макушку. Чонин, думаешь, ты что-то там учуешь? Я же не пахну... - Было очень страшно? - тихонько спросил он, не давая мне и шелохнуться, но даже под тяжестью теплого одеяла, я заметил, как похолодели его руки. - Чонин, - в момент, когда я уже было, хотел спросить, что случилось, заметил, что вместо обычного голоса было что-то, на подобие хрипов, от чего альфа еще сильнее прижал меня к себе. - Ты кричал, Кенсу, очень громко кричал... После того, как почувствовал на своих щеках влагу, понял, как сильно ошибся в этот раз. Чувство, что все нормально, было шоком, а не привычкой. И сейчас этот шок дал о себе знать. Страх, который сковывал меня в тот момент пришел снова, только уже во сне. А теперь и сейчас. Именно в тот момент, когда Чонин обнимал меня, будто зная, что так будет. А я непроизвольно начал дрожать. - Ты говорил страшные вещи, Кенсу. А утверждал же, что не помнишь... Состояние Чонина не особо отличалось от моего. Он сам дрожал, но пытался успокоить, сам плакал, но и просил не плакать меня. Самое страшное то, что он все слышал. Слышал то, что я абсолютно не помню сейчас, но помнил во сне. Даже боюсь думать, что со мной сделали, но нельзя же оставлять свидетеля своих кошмаров в таком состоянии. Пытаясь достать руку из объятий шепчу: "Успокойся, тише", а он все цепляется за меня, от чего хочется рыдать еще больше. - Если бы я знал, Кенсу, если бы только, черт подери, знал это... - Чонин, прошу, успокойся. Все, что со мной было, давно прошло. -Кенсу! - неожиданно он вскочил и посмотрел на меня, будто собирался отругать за что-то или просто был зол, хотя, чувствую так оно и есть. Никогда не знал, как это, когда о тебе так сильно беспокоятся, поэтому боюсь даже дернуться. - То, что было с тобой, все твое прошлое и настоящее, теперь все это касается и меня. Если тебе сделали больно, то я отомщу, если что-то скажут, то помогу либо тебе это не услышать, либо им лишний раз сходить к врачу. И сейчас, когда больно тебе, ты хоть знаешь, как сильно я волнуюсь? Я боюсь, что ты замкнешься, что больше не улыбнешься, что потеряешь стремление к чему-либо... Ведь я просто хочу подарить тебе счастье... Но я не смог, пока не смог. Тебе было больно, а я где-то ходил. Почувствовал в последний момент. Кенсу, тебе было очень больно. Ты был там один... Прости меня. Прости, солнышко... Держа ладонями мокрое от слез лицо, даря успокаивающие поцелуи и наслаждаясь запахом, делюсь своими переживаниями с самой большой частью своего сердца, и чувствую огромную благодарность. Ведь Чонин самый первый человек, который так быстро принял меня, который беспокоится столь сильно, что плюет на гордость и захлебывается слезами, который желает подарить мне счастье... До Кенсу, я обращаюсь к тебе. Где-то там, в душе, найди самую крепкую сеть, и никогда не отпускай того, кого поймал. Ведь если отпустишь, то следующий выход в море, станет последним.