Песнь Златоглазых

      Он бежал по бамбуковой роще, не разбирая дороги.       Стебли больно били по лицу и щекам, ноги уже болели, но он знал, что останавливаться нельзя.       Остановка означает смерть. Оно следует за ним по пятам. Оно видит каждый его вдох. Оно здесь. Оно рядом. Оно реально.       Он плакал, плакал от страха и чувства безысходности, но не останавливался, не давал себе ни минуты передышки. Оно следовало за ним. Оно преследовало его. Оно дышало ему в спину.       А вокруг шел снег.       Изредка мальчик бросал короткие взгляды через плечо. Он надеялся, что, оглянувшись в следующий раз, увидит только мирные стебли бамбука, припорошенные снегом, стройный лес, видневшийся вдали, и темное, усыпанное бусинками звездочек небо. Но оно не отставало. Не уходило. Не исчезало.       Ребенок уже не помнил, как долго он бежит. Из-за этого он позабыл, с чего началась погоня, где его дом, и даже кто он сам. Он знал только одно: задержись он хотя бы на секунду, и эта штука позади его убьет. Разорвет. С наслаждением будет отрывать кусочки от его тела, разжевывать их своими черными зубами, проглатывать и праздновать победу. А он будет плакать и задыхаться, пока не умрет.       Умрет. Навсегда. Единственная надежда, единственная цель — дождаться утра, когда первые лучи рассвета рассекут черную кожу существа и уничтожат эту дрянь, эту тварь, этого монстра. Этот кошмар. Уничтожат. До следующей ночи.       Он не знал, сколько недель уже так жил. Охваченный животным страхом за собственную шкуру, загнанный в угол, изморенный и слабый, он только и делал, что целые ночи напролет убегал, не чувствуя земли под ногами и почти совсем привыкнув к тому, что сердце должно биться где-то в голове, а не в груди.       Откуда взялась эта… сущность? Он тоже не знал. Он не знал ничего. Не знал себя, не знал того, что вокруг и что позади, но совершенно точно знал, почему никто ему не поможет. Людей нет. Люди кончились. Во всем мире существовало только оно – то, что гналось за ним.       Или же это всего лишь сон?       Запнувшись, мальчик упал на коленки, впился слабыми пальцами в волосы и зарыдал, слыша его утробное дыхание в шаге от себя, и вдруг ощутил, как по его спине скользнул язык существа, оставляя длинный шрам, навеки изуродовавший его тело, душу и разум. Разорванная одежда покраснела.       Но это ерунда, это все неважно. Пусть больно, пусть течет кровь – главное найти в себе силы подняться и побежать, иначе эта штука поглотит его, вскроет живот, и будет с удовольствием пережевывать кишки, а напоследок, на сладкое, на десерт, оставит то, что есть у него самое дорогое – сердце.       Или лицо?       Ведь у нее лица нет, нет имени, нет пола. У нее есть только нескончаемое желание убивать, бесконечный голод, и смертельный страх солнца. Она боялась солнца так же, как мальчик боялся ее.       Скоро, скоро, скоро рассвет. Он сможет поспать и поесть, но лишь немного, ведь сейчас зима и темнеет очень рано, и до новой погони есть совсем маленькая доза спокойствия. А потом снова бежать, бежать без оглядки, спотыкаясь и углубляясь в бьющие по щекам стебли бамбука, умоляя небеса подарить ему спасение, даровать ему возможность спрятаться, защититься, укрыться от нее где-нибудь, ведь он не совершал грехов, ведь он не был плохим ребенком или непочтительным сыном, ведь он всегда был хорошим. Всегда пытался быть хорошим. Но рыдал.       Когда первые лучи солнца забрезжились на горизонте, он выбрался к реке. Оно мчалось за ним, не отставая, не зная усталости и милосердия, желая сожрать уже наконец свою так долго оказывающую сопротивление жертву, но оно боялось выйти из леса — ведь на открытой поляне не было тени, чтобы оно могло спрятаться от утреннего солнца. Более того, там были люди, а оно боялось других людей кроме своей бессмертной добычи.       Люди все же… были?       Пожилая женщина, стиравшая что-то в реке, с удивлением увидела окровавленного, запыхавшегося и плачущего ребенка, вылетевшего из темного леса и упавшего навзничь на берегу. Были слышны его отчаянные, хриплые стоны, одежда насквозь пропиталась кровью, а истертые, израненные ноги продолжали конвульсивно сгибаться, не в силах прекратить отчаянный, уже рефлекторный бег, из-за чего он, сам того не видя, полз, раздирая щеки о землю.       Почему-то бросив свое занятие, женщина подбежала к мальчику и подняла его, удивленно разглядывая слабое, худое тельце, щеки, больше похожие на кровавый мясной салат, и темные волосы, прилипшие к высокому лбу. Когда она дотронулась до него, он перестал дергать ногами.       Ребенок открыл глаза, и женщина вдруг увидела, что они были золотыми, как солнце, чьи лучи, спустившись на холодную землю, разрывали тело существа, которое человек увидеть не мог, и которое навсегда лишилось своей самой аппетитной добычи.       Златоглазый снова опустил веки, тяжело вздохнул и вдруг спокойно заснул, веря, что спасен. Женщина отлепила дрожащей рукой волосы от его лба и вдруг поняла, что должна забрать его с собой.       …А Китай проснулся в объятиях Цинь, дрожа и тщетно пытаясь унять бьющееся в груди сердце.       Так он и не узнал, что же гналось за ним тысячу лет назад.