Песнь Златоглазых

      Со временем Китай многое понял о своем новом любовнике. Он действительно был первым настоящим возлюбленным Монгольской Империи, и тот действительно думал, что подкуп и насилие – проявления любви. Вернее, именно таким образом он брал своих бывших любовниц, и они всегда оставались либо довольны и увешаны драгоценностями, либо слишком подавлены, избиты и унижены, чтобы выказывать свое недовольство. Ван, конечно, не был первым, кто не растаял при виде гор золота, но и не смог стать тем, кто не сдался перед грубой силой. И Ши-а решил, что насилие – единственный доступный путь к загадочному китайскому сердцу, но чувствовал страшную боль, когда видел, что Ван страдает, и пытался искупить свою вину подарками, искренне не понимая, в чем ошибается. Китай смеялся, слушая эти объяснения. Хотя монгол казался образованным человеком, на деле его кругозор был крайне узок, а логика примитивна, и, будучи, наверное, богом войны, в любви он был полным профаном.       Несмотря на уроки Яо, в постели Монголия все равно был грубоват, но теперь он хотя бы воздерживался от агрессии и избиений, искренне извиняясь за каждый случайный синяк на теле Вана. Особой победой было то, что Ши-а начал ложиться в их постель обнаженным, но взамен Китай всегда держал под подушкой нож. Словом, полностью увлекшийся наблюдениями за любовником и улучшением их отношений, Ван почти совершенно расслабился и начал чувствовать себя среди монголов почти как рыба в воде - тем более, что спина Ши-а защищала его даже лучше, чем дурацкая Великая Стена.       Любовь Монгольской Империи понемногу приобретала оттенки восхищения, но чем мягче и покладистей он становился, тем более ревностно и яростно он защищал свои на Китай права. Несколько подвыпивших во время какого-то праздника монголов попытались было нагнуть Вана за деревьями, и Ши-а, довольно скоро обнаруживший отсутствие китайца рядом и нашедший эту компанию по подозрительному шуму, полностью отрубил им за это половые органы. Если раньше люди в лагере частенько заговаривали с Китаем, хихикали и оказывали всяческие знаки внимания, теперь они опасались даже находиться с ним рядом. Хотя Ван и чувствовал себя немного неловко из-за облака опасения, окружавшего его всегда, когда он покидал юрту, он совершенно не понимал местного языка, а потому в каждой улыбке окружающих монголов видел или насмешку, или угрозу, и был вполне доволен тем, что его оставили в покое, а общался в основном с Ши-а, птичками на деревьях, и своими собственными внутренними демонами. Причин волноваться у Монголии больше не было, причин бояться хоть кого-то в округе Китай больше не имел, и так в их паре постепенно наступило полное взаимопонимание.       Вот уже много месяцев они держали путь на запад, и со временем вооруженные отлучки Ши-а участились. Китай помогал ему облачаться в доспехи, а монгол рассказывал, как некое воинственное кочевое племя захватывает мир, и как он и его люди ему противостоят. Ван улыбался, думая о том, какой же замечательный человек достался ему в любовники, и как прекрасно он не умеет врать, а Ши-а после таких разговоров становился мрачнее ночи. Китай целовал его в губы и надевал ему на голову шлем, а Монгольская Империя целовал его руку, надолго прижимая пальцы к горячим губам, и клялся вернуться как можно скорее.       И всегда возвращался.       А Ван всегда улыбался и делал вид, что не знает, кем на самом деле является Ши-а.       Однажды он вернулся глубокой ночью, когда Яо уже сладко спал. Монгол разбудил его нежным поцелуем, и, не давая опомниться, за руки вытащил из постели.       - Что случилось?       - Сядь, пожалуйста!       Яо послушно опустился на пол, не тратя силы на бесплотные и излишние вопросы, и Ши-а принялся суетиться над его волосами, сооружая какую-то прическу. Китай клевал носом, тем более, что его попросили закрыть глаза, но любопытство придавало ему сил и терпения. Монгольская империя довольно быстро и ловко заплел ему косу, вроде той, которую носил сам, и чем-то украсил ее.       Закончив, он помог Вану подняться и подвел к большому овальному зеркалу в золотой оправе. Ван восхищенно ахнул.       Он увидел в своих волосах три искусственных цветка, сделанных настолько ловко, что Китай бы подумал, что это настоящие цветы какого-то мистического стеклянного дерева. У каждого цветка было четыре небольших округлых лепестка, искрившихся даже сейчас, глубокой ночью, маленький аккуратный пестик посередине (кажется, не иначе, как из золота), и слабый лунный свет заставлял все это великолепие буквально сиять, и выглядело все настолько живо, что Яо невольно ощутил фантомный запах каких-то растений. Один из цветов был красный, другой желтый, а третий синий. Они были немного тяжелыми, но настолько великолепными, что снимать их не хотелось вовсе.       Разглядев восторг в глазах Китая, Ши-а рассмеялся и крепко его обнял со спины.       - Нравится?       - Невероятно! Где ты это взял?! Боже, как живые... Волшебное стекло…       Монгол смеялся.       - Где достал не скажу, да только это не стекло, а настоящие драгоценные камни: рубин, алый, как кровь твоя, топаз золотой, как глаза твои, и сапфир голубой, как твои вены. Прекрасное украшение для моего прекраснейшего алмаза в мире!       Они поцеловались, и лишь под утро Ван позволил себе снова забыться сном.