Песнь Златоглазых

      Во дворце нашлась старая бутылка вина, и, наполнив пиалу мутно-желтой дрянью, он пошел прогуляться.       — Думаю, «ящерица».       Цинь надулась.       — Господин, вы слишком хороши в загадках!       Яо рассмеялся, поднося пиалу к губам и не отпивая.       В стороне стоял массивный каменный лев: Китай запрыгнул на его пьедестал, поднес вино к каменной пасти и сделал вид, что поит животное, а затем повернулся к Цинь и загадочно улыбнулся.       — Теперь я загадаю.       — Что?       — Загадка. Моя очередь.       Она приготовилась внимать.       — «Это есть у каждого», — Яо смеялся. — «и из-за этого мы ссоримся, но если у кого-то этого нет, то его всем жаль».       И, обойдя льва кругом, углубился со своей пиалой в кусты.       Цинь потащилась следом.       — Не знаю… Не знаю! Мужской орган?..       — Его же нет у женщин, Цинь!       — Поэтому их всем жаль…       Яо укоризненно покачал головой и продолжил идти.       — Не делайте такое лицо! — Цинь злилась. — Словно я последняя дура! Вы ведете себя…       Он остановился и повернулся к ней.       — Как ты, Цинь?       Цинь помялась.       — Как я, но… Я женщина, мне можно простить! Вы мужчина, вы должны быть…       Он не стал дослушивать до конца и продолжил идти.       — Сексистская свинья.       — Господин!..       — Ты мерзкая.       Она покраснела, разозлилась, но послушно продолжила идти за ним, щенячьими глазами глядя на сильную мужскую спину. Когда он стал таким… мужественным и мужицким?       Когда он стал таким, как камень жестким, и как змея ядовитым, когда вдруг стал так тверд и непоколебим его характер? Она упустила этот момент. Лин знала господина слабым, покорным барашком, способным с улыбкой пойти за тем, кто поманит особо сладкой травинкой; знала его как домашнего кота, сохранившего лишь воспоминание о дикости и независимости предков, прячущегося под юбкой хозяйки, греющегося у очага и не способного даже поймать старую, больную мышь — но сейчас ей стало мерещиться, что что-то изменилось, переменилось в нем.       — Господин…       — Загадка, Цинь.       — Я не знаю!       — Всегда ли ты была такой пустоголовой?       — А, может быть, это вы изменились?       Он остановился, замер, стоя верхом на крупном куске мокрого камня, сжимая в руках пиалу с мутным вином и глядя на укутанную в дождливый туман стену дворца, а затем спрыгнул, повернулся к Цинь и поднес вино к губам, но не отпил.       — Точно, Лин. За почти две тысячи лет я немного подрос. Сантиметров на тридцать, видишь?       — Господин…       Китай смеялся.       — Господин, не иронизируйте. Вы же Поднебесный! Вы словно… больны. Словно совсем не в себе, одержимы злобным духом. Я никогда вас таким не видела! Я боюсь!       — Я знал, что ты это скажешь, трусиха!       — Господин…       Развернувшись, он продолжил путь. Она побежала за ним.       — Господин… Китай! Поднебесный! Послушайте!       — Не стану ничего слушать, пока не ответишь на загадку!       — Да не знаю я ответ!       Она нагнала его, Китай повернулся на встречу.       — Тогда я подскажу тебе.       Схватив Цинь за талию, чувствуя тепло ее тела, Ван резко прижал ее к себе, откинул назад, и страстным, горячим, пылким поцелуем впился в ее губы, таким поцелуем, какого у нее не было никогда ни при жизни, ни после нее, словно пожирая несчастную девушку, с таким напором, что у нее задрожали коленки; а после оторвался, заглянул прямо в глаза, и пошло усмехнулся.       — Господин…       — Твой господин, маленькая шлюха.       Цинь вспыхнула и открыла рот, чтобы возмутиться, а Яо влил в него немного горького вина, и ощутил, как оно потекло по той руке, которой он держал стан девушки.       — Ох.       — Я жду отгадку.       — Вы сводите меня с ума.       — Таков мой удел.       Продолжили идти, Цинь еще какое-то время занималась размышлениями о том, где цель их путешествия, куда ее ведут, но после плюнула на это и всецело переключилась на отгадывание загадки.       — Знаешь, — вдруг заговорил Яо, снова лишь поднося пиалу с вином к губам. — Если бы я мог встретить того, кто назначил меня Китаем, я бы разбил ему нос и врезал по яйцам. Мне нужно было умереть еще тогда, на заре времен, когда Тьма гналась за мной; или тогда, когда император Яо разрезал мне своим мечем спину, или во время какого-нибудь восстания, войны, покушения… Но я не умер. На мне лежит проклятие бессмертия, и по этой причине смертные люди считают, что я обязан быть способным на большее, чем кто угодно из них; что я должен ставить их тела выше своего, их комфорт во главе своих потребностей, их желания над своими нуждами. В любом случае, в любой ситуации меня можно осудить, ведь я должен быть бесконечно идеальным, бесконечно правильным, нескончаемо хорошим, ведь я должен всю жизнь принимать строго правильные и строго положительные решения, и единственный правильный путь для меня — это путь на колья, и самым страшным моим преступлением всегда был и будет выбор в пользу себя. Но почему? Почему лишили меня — да и не только меня, нас — права на счастье, на любовь, на, в конце концов, чашку индийского, а не китайского чая?       — К чему вы клоните?       — Я любил Монголию.       — Кому какое дело?       — Всем! Всем есть дело! И никто не найдет мне оправдания, и мое "любил" все равно все прочтут как "предал".       — Да разве же вас кто-то обвиняет?       Он улыбнулся широко и весело.       — Знала бы ты, как я ненавижу Китай. Да я буду счастлив, если его сравняют с землей, если перебьют и изнасилуют всех моих людей. Если я наконец погибну! Если меня наконец разорвут!       Цинь замерла и подняла золотые глаза.       — Язык.       — Что?       — Ответ на вашу загадку — язык, верно?       Яо рассмеялся и резко разбил пиалу о дворцовую стену. Желтое вино печально потекло вниз.       — Верно.       Солнце восходило.       Жизнь едва теплилась в нем.