Песнь Златоглазых

Within Temptation - Our solemn hour

      Китай вертелся перед зеркалом.       — Собираешься куда? — поинтересовался председатель.       — Ага, — усмехнулся Ван. — Получил билеты в оперу на вечер.       — Поздравляю. Что за представление?       — Да, честно говоря, не знаю.       Пекин был залит непривычно ярким солнечным светом - смог ненадолго отступил.       — Ну, хорошо отдохнуть тебе.       Ван поблагодарил и убежал.       В опере было шумно, душно, многолюдно; едва добравшись до своего места, Китай рухнул на сидение и широко зевнул: на него вдруг навалилась нечеловеческая усталость, словно он триста лет без обеда и выходных покорял целину.       Кругом не утихали разговоры, из которых он узнал, что это представление не давали где-то с эпохи Мин, и вот лишь недавно нашли записи о нем, реконструировали, и решили продемонстрировать охочей до историчности богемной публике.       Уткнувшись в экран смартфона, Китай играл в тетрис и не особенно интересовался этой пустой болтовней, бывшей наверняка всего лишь красивой легендой для привлечения внимания.       Грянула музыка, он погасил экран телефона, взглянул на сцену и вдруг почувствовал комок в горле.       Слова песни были неумолимы.

Дух золотой,

      Это не могло быть правдой.

Мы молимся к тебе в наш темный час.

      Это не могло быть наяву.

Дух золотой,

      Телефон выпал из рук и упал на колени.

И верим, что дворцы защитят нас.

      Загорелся огонь, на сцене появились актеры, и, привстав со своего места, Ван с ужасом увидел, что ему не кажется, что глаза не лгут.       Он узнал мелодию, узнал костюмы, узнал слова, и когда на середине сцены появилась фигура с широкой чашей в руках, он мог лишь шумно сглотнуть, стараясь сдержать слезы.       А человек пел - и слова были воссозданы с точностью до междометий.

Властью, данной мне Духами предков и небесами, Объявить новую империю желаю перед всеми вами. Чтоб текла вода, Чтоб цвели огни, В Поднебесной власть Передаю Цинь Шихуанди.

      Слишком ярко в памяти возникла та сцена: рождение Империи Цинь, зима, люди, и он, держа в руках жертвенный треножник, он, маленький, испуганный, замерзший, он произносит именно эти слова, и именно эти слова слышат люди и прерывают своими нетерпеливыми криками, и, полный веры в то, что теперь наступят бесконечные счастливые дни, он поднимает треножник над головой…

И текло жертвенное вино, омывая, И топя снег, так же как когда-то Будет течь кровь. Дух золотой,

      Сколько лет назад охотник Дон написал эту оперу?

Мы молимся к тебе в наш темный час.

      Сколько лет Китай уже не вспоминал о златоглазых?

Дух золотой,

      И как долго он даже в мыслях не поминал свою умершую Цинь?

И верим, что дворцы защитят нас.

      И как старался он не вспоминать, что…

Это песнь всех тех, кто еще жив, К тому, кто не умрет никогда.

      Актеры переменились, и Яо с печалью вспомнил о том, какой эпизод следует дальше.       А юноша на сцене запел:

И был брошен я В царстве холодов и снегов. И лишен был я Имперских рукавов. За то, что смел любить, За то, что смел желать, За то что власть в Срединном Отказался я отдать.

      Китаю показалось, что в зале стало невыносимо холодно, и он попытался отогреть озябшие пальцы дыханием, но, как и тогда, когда он еще никогда в жизни не видел Запретный Город, когда его попытались убить, когда его бросили замерзать в снегу, отобрав платье, от этого не было толку.

На спасение или на погибель была ты мне дана, Скажи мне, мятежная зима! Дух золотой…

      Китай не выдержал, встал со своего места, пробрался через других посетителей, игнорируя их возмущение, и выбежал на улицу, жадно вдыхая свежий воздух.       Все закончилось? Закончилось?! Все смогло закончиться? Ведь столько вопросов осталось без ответов, столько загадок осталось лишено отгадок, и он, выживший, выздоровевший, похорошевший, окрепший, расцветший, он, казалось, перестал быть частью мира Златоглазых и всей той многолетней, многовековой эпопеи, что развернулась вокруг его скромной персоны, что так долго занимала его разум и терзала душу, и глаза его лишь в насмешку о прошлом оставались золотыми.       Начавшись в эпоху Чжоу, Песнь Златоглазых закончилась в мире КНР.       Закончилась?

Дух золотой,

      И глядя на темное вечернее небо, он не знал, куда бежать.

Дух золотой.

      Не знал, где спрятаться от той боли, что сковала его тело, как заставить сердце замолчать, и как жить дальше теперь, когда к вещему его ужасу воспоминания, так долго хранившиеся глубоко в голове, вне зоны досягаемости совести, ожили и пробудились.       И теперь уже было не забыть.

Дух золотой, Мы молимся тебе в наш темный час.

      Цинь больше никогда не просыпалась в его мозгу, и даже память о ней почти угасла; Ши-а иногда приходил во снах или неприличных фантазиях, но всего лишь как сладкое воспоминание о чем-то прекрасном и сказочном, пришедшим из детства, и теперь уже не слишком желанном, Си-у остался в памяти лишь в качестве владельца того амулета, что висел на груди, под рубашкой, и касался кожи.

Дух золотой, И верим, что дворцы защитят нас.

      И зачем понадобилось ставить эту пьесу?

Это песнь всех тех, кто еще жив, К тому, кто не умрет никогда.

      Он повернулся лицом к зданию оперы, и понял, что плачет.       Он понял, что никогда, как бы он ни старался забыть, Песнь Златоглазых уже не стереть, уже не вычеркнуть из его судьбы, из его личности, и что, полная глупостей, ошибок, незрелых поступков и неверных, юных решений, она навсегда останется за его плечами, в его голове, в его сердце, в его душе.       Останется Песнью его восхождения и его позора.       Его юности, детства и зрелости.       Его стыда и его гордости.       Его.       И что у каждой страны в мире есть своя Песнь Златоглазых.       Песнь, которую не доверить даже самым родным ушам,       Но с которой нужно, как бы печально это ни было, жить.       И последними аккордами многовековой эпопеи, обозначая конец борьбы и надежды, метаний и поисков, воспоминаний и фантазий, последними нотами первой любви и первой потери долетело до сердца, словно реквием по той, которой он принадлежал до конца своей жизни, и всем тем, кто хотел, чтобы он принадлежал им, словно последний крик умирающей на ветвях розы птицы, чье пение Китай нет за своими плечами всю свою жизнь, и лишь теперь отважился сбросить:

Это Песнь того, кто будет жить, Ко всем, кого ждет покой!