Песнь Златоглазых

      Он думал, что готов, думал, что полон жажды мести, но вдруг, впервые за долгие годы увидев лицо Японии, растерялся.       И как вышло, что, воюя друг с другом, они так и ни разу не встретились после того рокового дня?..       За своим плечом он чувствовал дыхание Цинь.       Сердце болезненно колотилось в груди.       А кругом была война.       Сыпались звуки выстрелов, падали тела, кто-то топал, кричал, дрался, бился, и бесконечные тысячи людей копошились кругом, словно огромный клубок червей, будто гигантский человеческий муравейник.       И посреди всего этого стояли Япония и Китай, опустив автоматы, и просто смотрели друг на друга.       Ведь порой один взгляд способен рассказать больше, чем миллион слов.       Едва увидев лицо старшего брата, Кику испугался. Он никогда не видел его таким усталым, изнуренным, похудевшим, жалким, и никогда вокруг золотых его глаз не было настолько глубоких, настолько темных синяков, а на глубине зрачков — столько отвратительного гнева, ненависти и презрения.       Разве с этим человеком он когда-то играл в саду?!       Разве этот человек когда-то целовал его перед сном?!       Нет… нет…       Со своей стороны глядя на Японию, Ван так же не верил своему зрению. Япония, бледный, как полотно, Япония, сгорбившийся и растрепанный, Япония, глядевший на него пустыми, погасшими черными глазами, казался ему неаккуратно нарисованным на сером небе, не настоящим, выдуманным.       Это не мог быть Хонда Кику.       Это не мог быть Ван Яо.       Война не просто изменила их, нет, война уничтожила их, растоптала, измолола в белую пыль, в песок, в дыхание ветра; война лишила их остатков человечности и веры в себя, война оставила черные отпечатки своих рук под их глазами и продольные царапины морщин у ртов; война сожрала их бренную любовь и стеклянное счастье.       И оба понимали, что не могут быть уверены, что верно узнали человека, стоявшего перед ними, что не обознались, что не совершили ошибку, столкнувшись взглядами, и что тот самый брат из розовых воспоминаний юности вообще еще существует в этом мире.       А кругом была война.       «Атакуй!!!», кричала безумная, невидимая Цинь, и махала руками.       А они неподвижно стояли       И меж ними была всего пара шагов длиною в тысячу слез.       Япония сощурил глаза.       — Стоите, — глухим, осипшим голосом заядлого любителя табака произнес он, криво улыбаясь. — Смотрите. На что? На меня. Будто я попугай на жердочке. Канарейка в клетке. Зачем? Стреляйте!       Ван сглотнул.       — Хонда…       Япония поднял автомат над головой, вскрикнул яростно и со всей силы швырнул его на землю       «Атакуй!!!», визжала Цинь.       До боли билось едва живое сердце.       А кругом была… война.       Ван смотрел на лежавший на земле автомат.       — Хонда, что ты…       — Что я? — тонким эхом отозвался Япония. — Я очевидно проигравший. Советую вам расстрелять меня побыстрее, и покончим с этим. Я так, так устал!..       Цинь попыталась вырвать из рук Китая оружие и сама застрелить Японию, превратить его грязное тело в чертово кровавое сито, измолоть, растоптать, дать твари то, что она заслужила, но прозрачные пальцы видения не смогли дотронуться до материального объекта.       Голос Китая был тих и дрожал.       — Хонда…       — Хонда! Хонда!!! Вы ненавидите меня, Китай? Ненавидите, я знаю. Это нормально. Я напал на вас сзади. Я поступил бесчестно. Я предал. Предал. Я проиграл!       Он принялся топтать свой автомат, скаля зубы, хмуря брови, рыча, как затравленный зверь, и на пунцовом его лице особенно ясно выделялись вдруг поползшие в стороны обрюзгшие щеки ворчливого старика.       Как же он состарился!..       Как переменился!       Сколько же прошло лет, о небеса!       Сколько дней они бездарно прожгли…       — Хо…       — «Хонда»?! Хонда! Ха! Вот как вы теперь ко мне, вот как вы теперь со мной! Вот, что мне осталось! Из всего, что было в мире! "Хонда"!       Китай стоял и не мог вспомнить ни одного раза в их жизни, когда Япония так истерично кричал, когда Япония был так напряжен, так отчаян и так перепуган, и Китай понимал, что душа Кику еще никогда не металась в таких муках, как сейчас.       Душа Кику.       Сама мысль кажется безумной.       У Кику есть душа?       — Я монстр! — кричал он, едва не срываясь на визг, и Ван даже не знал, что его спокойный голос может звучать так высоко и мерзко. - Я ничего не добился, лишь сломал, все сломал!       И сердце обливалось кровью при звуках этого отчаянного крика.       А война была кругом.       И крик Цинь звучал в ушах.       «Атакуй!!!».       — Я монстр! Я напал! Я предал! Мне нет оправдания, нет прощения! Я предал все ради своих амбиций, ради своих желаний. Ха! Монстр! Ненавидьте меня, презирайте меня, насмехайтесь надо мной! Я виноват, я во всем виноват, я… Я все сломал, да?! "Глупый ребенок", скажете вы, "Невоспитанное животное"! Ведь так? Это то, что на вашем сердце, Китай!       «Атакуй!!!».       — Что я такое, Китай? Что я? Бессмертный дух? Неотлипающая грязь на ваших подошвах? Дитя, сосущее кровь матери с молоком? Что я?! Предатель, убийца? Никто не найдет оправдания для меня, никто не поймет… Убийца… А тысячи глаз глядят на меня, а тысячи детских рук тянутся ко мне, и голоса говорят: "Я хочу есть, Хонда-сама, я так хочу есть…". И что я должен? Что я могу? Лишь взять меч и пойти, и ударить вас, и вашей кровью напоить голодные рты, а если не хватит вашей - тогда своей! Я ничего не получил, я ничего не хотел для себя… Я лишь хотел… чтобы все на моей земле были… счастливы…       Сердце Китая сжалось, замерло, он весь болезненно содрогнулся, а в уголках черных глаз показались слезы. На чужом несчастье счастья не построишь, сказал кто-то.       Спустя много надежд, Кику был вынужден смириться с этим.       И продолжал, зная, что уже все равно проиграл.       — Вот я, держите! — он раскинул руки в стороны, открыв живот и грудь, не пытаясь защищаться. — Стреляйте, бейте, плюйте в лицо, я заслужил! Я готов! Дерзайте!       Цинь плюнула — но Кику этого не заметил.       Китай же не шевельнулся, и его сердце почти выровняло свой бой.       А вокруг была война.       — Стоите… — сконфуженно прошептал Кику, осознавая, как глупо выглядит. — Не двигаетесь. Я не достоин даже мести, что?!       Слезы побежали по его щекам, и он отвернулся, скрывая их, стесняясь их, боясь их, и тут, как гром среди ясного неба, заговорил Китай, чей голос звучал птичьим пением среди шума войны:       — Дзи Хуа.       Японии показалось, что он сошел с ума, но голос, голос, идущий из пелены детских снов и фантазий, повторился.       — Дзи Хуа.       Япония решил, что ему мерещится, и зажал уши руками, но голос не умолк.       — Дзи Хуа.       И Дзи Хуа поднял глаза на старшего брата.       И старший брат улыбнулся Дзи Хуа.       — Хочешь… чаю?       И слезы с новой силой потекли по обрюзгшим щекам.       — Неужели…       — Идиот! — визжала Цинь, набрасываясь на Китай и осыпая его ударами. — Идиот! Безмозглый придурок! Сколько можно терпеть? Сколько можно прощать этого ублюдка? Убей его! Вырви его чертовы черные глаза! Оторви ему член! Смешай его с землей, вырви ему сердце, отрежь язык! Разорви ему зад, раздави ему яйца! Идиот, не оставляй себя неотомщенным, не прощай ему всю твою боль! Пустоголовый болван, слабак, мямля!.. Убей его, и пусть во всей Азии правят златоглазые!       Цинь бесновалась, Япония плакал. Китай улыбался.       — Что, что вы только что сказали?..       — Чай, — повторил Ван спокойно. — Хочешь чай? Когда мы последний раз просто пили его вместе?       — Когда я, верно, был ребенком.       Цинь бесновалась, Япония плакал, а вокруг была война.       — Так это же очень давно! Так не дело. Ты загляни ко мне, и я тебя накормлю.       — Накормите! А помните, брат… Помните… Когда я ударил вас… Я съел вашу еду из кастрюль!       — Это было странно.       — Я подумал… Я подумал, что теперь… Что теперь вы никогда меня не накормите!       — Ну, глупости.       — И потому, я… Господи, я… Брат!       Оба сделали шаг, оба вытянули руки, обнялись, и Япония, рыдая, трясясь, содрогаясь, спрятал свое мокрое лицо на плече старшего брата.       У него был старший брат!       Старший брат!       — Господи, я… Я… Я…       — Мой Дзи Хуа, мой заплутавший младший братик.       — Господи, как же… Как же так?!       — Послушай, Дзи Хуа, — голос Китая был спокоен и нежен. — Все в прошлом. Все прошло. Да если бы я ненавидел каждого, кто когда-то обижал меня, мне пришлось бы ненавидеть весь мир! Представляешь — весь мир! Я поступаю иначе. В наказание за то, что они причиняли мне боль, я продолжаю любить их. И тебя, брат, я буду любить всегда. Что бы ни произошло! Живи с этим!       Он попытался рассмеяться, но вышел всхлип. Япония тоже рыдал, вытирая слезы о чужой китель.       А в душе засело воспоминание о том, что и Китай пытался стать счастливым за счет боли и слез других, что и Китай не раз предавал родных и близких, и Китай был тем еще грешником, но раз за разом его прощали, и каждая ошибка прошлых лет стала хорошим уроком для него.       А Япония… Даже христианскому богу хватает раскаяния, а Яо - всего лишь человек.       С глазами золотыми, как солнце.       И сердцем, способным любить вопреки.       — Брат… Брат! Теперь… ничего не вернуть!       — Не вернуть.       — Тогда зачем?!       — Но будущее все еще перед нами, не так ли?       Дзи Хуа всхлипнул.       — Будущее… Наше будущее? Нет, никогда. Японии и Китаю не быть друзьями, не быть союзниками.       — Японии и Китаю — не быть, — кивнул Яо. — А вот Яо и Кику — кто же запретит?       Япония затих, поднял заплаканное лицо, взглянул в золотые глаза старшего брата.       — Яо и… Кику?       — Яо и Дзи Хуа.       — Дзи Хуа… любит… Яо.       И Цинь, стоявшая за плечом Китая, вдруг заплакала.       «Дзи Хуа…».       Ее прозрачное тело незаметно выплыло из-за него, легло на широкую спину выросшего мальчика, выросшего сына, выросшего Дзи Хуа; ее прозрачные руки обвили его пояс, щека прижалась к затылку; а Китай смотрел в глаза Японии, а Япония смотрел в глаза Китая, а Яо и Кику обнимались, и вдруг оба вздрогнули, почувствовав, как что-то холодное коснулось горячих, заплаканных алых лиц.       Ван поднял взгляд в небо и увидел. Снег.       После всех тех раз, когда снег приходил утереть его слезы, это его даже не удивило.       А вот то, что случилось дальше, все же выбило из колеи.       — Дзи Хуа…       Это был не снег.       Стоя позади Японии, глядя на него с любовью, сложив руки у его живота, скрытого за военной формой, она рассыпалась, она засыпала, она превращалась в метель. Ее черные волосы понемногу обращались в маленькие ледяные слезы, белые одежды ее расщеплялись на малюсенькие снежинки, и все тело ее постепенно превращалось в снег, взлетало к серому небу, подхваченное ветром, сияя словно миллиарды чистейших алмазов, и опускалось на черные ресницы мальчика, которого она любила совсем как родного сына, так и не появившегося у них с Ваном; и оставалось пресными каплями воды.       Ее прощальные ледяные поцелуи ложились на щеки, и то, что сердца еще бились в грудях ее мужчин, говорило, что смерть девушки не была напрасной.       Смерть, забравшая ее много-много лет назад       И заставившая вернуться в этот мир в виде первой в этом году пурги.       — Цинь… Цинь.       — Цинь?       — Она бы гордилась, если бы увидела тебя сейчас, такого большого и красивого, и сильного, чудесного мужчину Кику.       — Кто такой Цинь? Я не помню.       — Тогда не важно.       «Я люблю тебя, Дзи Хуа».       Ее полупрозрачный образ, распавшись на бурю ледяных кристаллов, осел на землю белым сугробом, ее голос затих в ушах, ее дыхание угасло, а вместо него совсем близко было теплое дыхание Дзи Хуа, живое дыхание живого брата, на чьих волосах еще остались белые слезы мертвой жены.       Дыхание Кику.       А с небес шел снег.       Япония снова опустил голову на его плечо.       — И что теперь, брат?       Китай улыбнулся, вздохнул полной грудью, и вдруг со всей силы прижал Кику к себе, поднял над землей и закружил, затанцевал, словно тот вновь стал милым, глупым малышом, босиком носившимся по залам дворца.       — И я люблю тебя, дорогой.       Когда его, смущенного, вернули на землю, Япония поднял заплаканные, знакомые, родные черные глаза, приоткрыл дрожащие губы, зажмурился, набрал в грудь побольше воздуха, и вдруг, сжав до боли кулаки, выкрикнул отважно:       — Простите меня!       А кругом было отступление.       И Китай улыбнулся.       — Прощаю.       И Цинь обрела покой.

Конец четвертого акта