Со мною вот что происходит...

      Ночной поезд до Двенадцатого останавливается на платформе и я выкатываю свой чемодан на опустелый заснеженный перрон: на вокзальных часах далеко за полночь и редкие люди, встречающиеся мне, стараются идти быстрее, чтобы очутиться в тепле родного дома. Легкий морозец кусает мои щеки, а февральская луна ярко светит на темном, мерцающем от звезд, небе. Путь до Деревни Победителей занимает у меня, по меньшей мере, минут двадцать и, когда я оказываюсь за воротами, ни одно окно не горит приглушенным желтым светом от люстр, абажуров или скупых лампочек.       Дойдя до своего дома и нащупав в полумраке замочную скважину, я вставляю ключ и беззвучно проворачиваю его дважды так, чтобы не потревожить сон Пита Мелларка. Зайдя внутрь, я также бесшумно закрываю дверь, оставляю чемодан у входа, снимаю ботинки и куртку и крадусь на кухню, где, без сомнения, должен был остаться с вечера холодный ужин. Но на кухне меня ожидает совсем другая перспектива: уснувший Хеймитч, положивший голову на столешницу, слегка похрапывающий от неудобного положения и разливший на новую скатерть, которую я недавно постелила, красного вина из опрокинутой бутылки. Сквозь сон он что-то недовольно шепчет и, подойдя поближе, я даже могу расслышать что именно:       - Мерзкие гуси, чтоб вы провалились! — его давняя затея завести домашнюю птицу неожиданно увенчалась успехом. Еще вчера нелюдимый пьянчужка, заботящийся разве что только о своих несчастных влюбленных-подопечных Эвердин и Мелларке, сегодня завидный фермер, разбирающийся в птицеводстве лучше любого бывалого сельскохозяйственного деятеля из Десятого или Одиннадцатого. Впрочем, я иронизирую. Никакой он фермер. И с чего бы ему вообще заниматься гусями, ума не приложу?       Я пытаюсь растолкать его, даже думаю над тем, чтобы еще раз провернуть свой фокус с обливанием и закаливанием, но он вовремя просыпается, чем избавляет меня от лишней работы.       - Уйди, — Эбернети спросоня отмахивается от моей руки и снова закрывает глаза.       - Хеймитч, это я, — услышав знакомый голос, он вновь распахивает глаза и его затуманенный взгляд фокусируется на мне.       - Ты же должна была вернуться только завтра, в воскресенье, так? — он протирает глаза, часто моргает и приходит в себя.       - Сегодня уже воскресенье. И что это вы за бардак тут устроили в мое отсутствие? — рассматриваю гору скопившейся посуды, которой в четверг, когда я уезжала, еще не было. — Купишь новую, — я указываю на пятно на скатерти.       - Размечталась, — смерив Хеймитча гневным взглядом, я устраиваюсь на соседний стул и достаю из холодильника запеченную с грибами курицу. — Как Капитолий? Всё сияет?       - Если бы ты не отказался ехать со мной, сам бы увидел, — бросив курицу в микроволновку, я жду минуту, пока она разогреется, и я, голодная, наконец-то предамся трапезе.       - Делать мне больше нечего, как таскаться за тобой по столицам и слушать гнусавые песенки, которые ты записываешь, — на самом деле, полагаю, ему все же нравится, как я пою, хотя он этого отчего-то не показывает.       После премьеры второго фильма Мадж снова напомнила мне о том, что мы могли бы продолжить работу над альбомом: материала к тому времени у нее скопилось уже немало, а мне не хотелось ее расстраивать. Во всяком случае, что-то да получилось, хоть «Виселица» и далась мне нелегко: как Андерси не уговаривала меня, как я не рыдала в ее студии, трек был, в конце концов, записан и, как клятвенно пообещал Плутарх Хэвенсби, его премьера придется на конец ноября и сама песня будет включена в третий фильм. Теперь же дело оставалось за малым: спеть колыбельную. Именно колыбельной они хотели завершить нашу трагическую историю, которая рассказала бы не только обо мне, но и обо всех тех, кто погиб, решив судьбу Панема в свою пользу: против Игр, войны или тирании. Фильм, где была бы показана судьба маленького человека на фоне большой истории. Впрочем, не такого уж и маленького, если учитывать, что все то, что произошло, сделало ее легендой.       Покончив со скромным ужином и попрощавшись с Хеймитчем, я поднимаюсь наверх, в спальню, где Пит, наверное, уже давно спит, закутавшись в шерстяное одеяло.       Раздевшись и на цыпочках подойдя к кровати, я на минуту останавливаюсь, чтобы посмотреть на него спящего. Мне нередко это удается, потому что часто, засидевшись за книгой или тетрадями, я забываю который час. За те полтора года, что мы вместе, он, пожалуй, должен был бы уже примириться с моим распорядком, только вот не получается. Каждый раз когда я забираюсь в постель после двенадцати, хотя вставать в шесть, он, проснувшись, коротко мотает головой и говорит, что положит этому конец. В ближайшее время. Завтра. Когда я тактично напоминаю ему, что мы еще не женаты, и он не может указывать мне, что делать, Мелларк отворачивается к стенке, зная, что я буду вымаливать у него прощение только одним-единственным известным ему способом: поцелуями. Впрочем, иногда поцелуев оказывается мало.       Подогнув краешек одеяла и забравшись на кровать, я пытаюсь привыкнуть к темноте. Когда у меня выходит, я глажу моего мальчика по голове и, откинув его светлые волосы со лба, касаюсь губами колючих щек. Меня не было всего три дня, а их тонкостенный мир уже крошится на костяшки домино. Белое. Черное. Без оттенков и дополнительных смыслов.       Его голубые глаза во мраке кажутся мокрыми ягодами. Он, еще не разобравшись в чем дело, жестко прижимает меня к постели, будто я потенциальный враг, а когда понимает, кто под ним, смягчается, коснувшись моих губ, щек, носа, лба, спустившись ниже к шее и ключицам, помогая мне высвободиться из прозрачной ночнушки, едва скрывающей тело.       Пит никогда не торопится, растягивая наше единение на волнующие паузы, толчки, сорванное дыхание, короткие стоны — вспышки чего-то прекрасного, что всегда заставляет меня забыть, где я и что нам пришлось вместе пережить. Он дарит мне тепло и уверенность в том, что завтра мир не обрушится, как прорвавшаяся от воды плотина или старая надтреснутая стеклянная полочка, что все будет по-прежнему, а значит более или менее хорошо. Без происшествий и неожиданных, читай: неприятных, сюрпризов.       Отдышавшись и заглянув мне в глаза, он еле слышно шепчет:       - Я соскучился, — толкнув его на спину и устроившись у него на груди, я, смеясь, отвечаю:       - Я заметила, — он тихо посмеивается вместе со мной. Наверное, от счастья, так я думаю.       - Ты должна была вернуться завтра. Мы же договаривались, что я тебя встречу, — засыпая, я вижу Сойку-Пересмешницу, выгравированную на корпусе золотых часов, которые отсчивают двенадцать ударов.

      Как стало известно нашему информбюро, тело было обнаружено около семи часов утра по капитолийскому времени. Другие подробности скандального дела пока не разглашаются в интересах следствия…

      Включенный телевизор мгновенно возвращает меня в реальность. Я пока не могу понять, что происходит, но думаю, что-то ужасное. Открыв глаза, я замечаю Пита, загородившего экран и делающего звук тише.       - Что-то случилось? — я сажусь на кровати, обхватывая голову руками, и оглядываю Мелларка, который озадаченно смотрит в мою сторону, полностью одетый и гладко выбритый. Он молчит, и тогда я прочитываю бегущую через весь экран строку, которую Пит незамедлительно озвучивает.       - Тут говорят, что Плутарх умер, — в моей голове проносится странная, беспорядочная одна за другой мысль: «я так и знала» и «да нет, не может быть».       - Когда это произошло?       - Видимо, сегодня ночью. Ты видела его? — мы слышим стук в дверь и, когда она распахивается, я прячусь под одеялом.       - Солнышко, там какие-то хмыри на пороге. Это ведь не то, что я думаю, а? — во взгляде Хеймитча читается немой вопрос: «что ты опять натворила?» и вряд ли он поверит, когда я скажу, что ровным счетом ничего. Понятия не имею, что они от меня хотят. — Одевайся. Пит, пошли, — Эбернети вытаскивает Мелларка из комнаты и ведет вслед за собой, чтобы оставить меня в одиночестве. Если Плутарха кто-то убил, то почему они пришли именно ко мне? Может, потому что я последний человек, кто видел его в живых? Вот так ситуация. Впрочем, мне не привыкать. Да и, думаю, Хэвенсби, не божий одуванчик. Кому это понадобилось?       Одевшись, я спускаюсь вниз и вижу в гостиной две мужские фигуры: одну в черном, другую в синем костюме, с темными, в тон пиджакам, галстуками. Белые воротнички, которые пришли, чтобы что? Допросить меня? Отправить без суда и следствия в тюрьму? Без борьбы я им не дамся.       - А, вот и она. С добрым утром, солнышко! Как спалось? Хорошо мы вчера погудели, да? — Хеймитч подмигивает мне одним глазом и, по-видимому, хочет, чтобы я ему подыгрывала, только в чем меня обвиняют? – Мы, знаете ли, любим собираться шумной компанией за столом.       - Без повода, — вставляю короткую ремарку и жду, что он на это ответит.       - Без повода, — цедит Хеймитч сквозь зубы и по выражению его лица, я понимаю, что считает он меня полнейшей идиоткой. Слышу, как входная дверь распахивается, и в комнату просачиваются еще два человека: одна при свежем макияже и в тонком платье, другая — в халате с оставленными еще со сна бигудями. Та, что в бигудях оборачивается ко мне, легонько бьет в плечо и выдает что-то вроде:       - Эвердин — шутница. Ты же знаешь, как я не люблю тупые розыгрыши. Признавайся, это ты его кокнула? — Эффи шикает на Джоанну, на что Мейсон лишь отмахивается: — А что? У меня терапия такая: говорить все, что я думаю. Гад получил по заслугам, — Джоанна оглядывает гостиную и замечает двух посторонних: — А вы кто такие?       - Джоанна…       - Послушайте, я вчера вечером встретил свою невесту, мы всю ночь провели вдвоем, если хотите — проверьте, — Пит пытается заслонить меня от двух мужчин, еще не сказавшись ни о целях своего визита, ни о последствиях оного.       - Мистер Мелларк, мы знаем, что мисс Эвердин прибыла на ночном поезде, — впервые в жизни я вижу немую сцену, которая через секунду разражается тирадой мисс Мейсон:       - А, купились, да? Это я ее встретила, Эвердин мне бигуди накручивала, — мне остается только закатить глаза и, отправившись на кухню, заварить себе чашку чая. Этого меня пока еще не лишают? Вернувшись в гостиную, я замечаю, что какофония голосов продолжается. Пора положить этому конец.       - Господа, прошу прощения, но в чем, собственно, дело? — все взоры устремляются ко мне. Наступает неловкая пауза. Я дую на чай и опустошаю полчашки.       - Умер Плутарх Хэвенсби, — Хеймитч, было открывший рот, замолкает, когда его прерывает «синий». — Мы знаем, что его никто не убивал. Включая мисс Эвердин.       - От чего? — спрашиваю я. — От чего он умер?       - Сердечный приступ, — опустив голову, я краем уха слышу, как дыхание и Пита, и Хеймитча, и даже Джоанны с Эффи приходит в норму. Неужели вы думали, что я на такое способна? Способна, конечно, но зачем? — Вы последняя его видели, мисс Эвердин. Расскажите, как все было.       Что тут сказать? Вчера мы записывали колыбельную. Ту, что я пела Руте перед ее смертью, ту, что я пела иногда Прим, когда она, проснувшись от кошмаров, не могла заснуть. Песня никак не давалась, мы сидели пару часов, чтобы, как говорит Мадж, поймать тот самый голос. Тот самый настрой, который так необходим.       Плутарх вошел в студию совсем незаметно. Я попросила Мадж о перерыве, и та согласилась. Я покинула студию, и мы с министром связи поднялись на крышу, в оранжерею, где могли бы поговорить с глазу на глаз. Хэвенсби выглядел если не усталым, то каким-то побитым, встревоженным и бесконечно печальным. Я тогда подумала, что ему пора в отпуск. Министерство должно без него прожить как минимум неделю, ведь так?       - Здравствуй, Китнисс.       - Плутарх. Чем обязана? — он пожал плечами, улыбнулся и продолжил: - Рад, что ты снова в Капитолии.       - Вашими стараниями, — Плутарх действительно много сделал за последние годы и это не только касается индустрии разлечений, коей так богата столица. Главное, для меня его достижение — это эксгумация и перезахоронение останков Прим в Двенадцатом. На ее родной земле. Там, где дом. Спасибо ему за это. Не знаю, приложил ли он руку к делу Койн, по мне Хэвенсби был такой же пешкой, как и все мы. Или ферзем, еще не решила. Тем, которым легко пожертвовать, чтобы спасти королеву или короля.       Когда-то я думала, что мир делится на черное и белое. Есть угнетенные и есть угнетатели. Униженные и оскорбленные, богатые и знаменитые. Но это неправда, потому что жизнь намного богаче. Капитолийцы — не исчадия ада, а повстанцы, стрелявшие по мирному населению, не несчастливцы. Просто им не повезло, как тем, так и другим. И Плутарх по прошествии лет вовсе не кажется мне предателем, как-никак он тоже стоял у истоков революции. Этого никто не заметил, и некому было сказать ему спасибо. Я говорю за всех.       - Хочу отдать тебе одну вещь, чтобы она попала в добрые руки, — я вижу, как он протягивает мне свои золотые часы с Сойкой. Те, что должны были сказать мне: «он на твоей стороне», а я не разглядела.       - Плутарх…       - Возражения не принимаются, мисс Эвердин. Прошу, — он сует мне часы в руки и стремительно удаляется, по-капитолийски поклонившись. Старая привычка. Еще с тех времен. Я же спускаюсь обратно в студию и записываю песню так, как она и должна звучать: тихо, немного грустно, но с надеждой на будущее. Это все, что у нас осталось.       - Он отдал Вам часы и все? — воротнички недоверчиво поглядывают на меня, но не возражают. Что они еще могут сказать?       - Все, — я пожимаю плечами. — Когда похороны?       - В среду.       - Тогда мы пришлем цветы, — я выпроваживаю нежданных гостей за дверь, долго стою на пороге под завывание ветра и кружение снежинок, и, накинув куртку на голые плечи, все размышляю о последнем распорядителе Игр, которому все-таки удалось превзойти Сенеку Крейна.