Чудные дни

      Чешир стоял на крыше, облокотившись на поручни рядом с большим круглым фонарём. Перед ним открывался прекрасный обзор на железобетонные джунгли, объятые ядовитыми испарениями и ярким светом неоновых вывесок и горящих окон. Ноги в тяжёлых сапогах на толстой подошве беспокойно переступали с места на место. Латекс защитного костюма в удушающем маневре прилип к горлу. Под ложечкой неприятно сосало, в голове стояла звенящая тишина.       — Что я такого сделал? Я правда не хотел… Марк, ты просто псих. Сорвиголова, — он смирённо вздохнул и сгорбился, уставив взгляд на снующие внизу капсулы-автомобили. — Нельзя так серьёзно относиться к словам! Особенно к моим.       Респиратор заглушал и без того еле слышный шёпот. В голове Чешира зароились воспоминания. Как он с Марком по фамилии Достон поступил на одно отделение в Лицей. Они сдружились сразу. «Естественно, противоположности ведь притягиваются». Тогда киборг с ещё коротким «ёжиком» из бледно-рыжих волос защищал от нападков сверстников на незадачливого друга. Тот же помогал Чеширу с учёбой, а иногда давал откровенно списывать, когда сил объяснять и растолковывать решение уже не было.       Да, казалось, вместе с первыми usb-портами в тело Марку вшили магнит неприятностей. Что-то случилось? «А мы что? Вон, Достон во всём виноват!» Кураторам хватало неубедительного алиби лжецов, чтобы в очередной раз вызвать тщедушного мальчика на ковёр.       Но особенно хорошо знали Марка врачи. Он буквально поселился в медицинском кабинете. Чаще всего он после очередных побоев приходил за восстанавливающей энергией, ускоряющей регенерацию. Обычно мальчишки после драк просто поливали друг друга самыми грязными ругательствами и расходились кто куда, потирая синяки и по-детски обиженно скаля зубы. Но только не Марк. Любое анатомическое повреждение целостности покровных тканей приводило его к резкому ухудшению самочувствия. Впрочем, за 11 лет обучения в Лицее его кибернетический организм уже приспособился к частым выходам из строя, и Марк стал наведываться к врачам всё реже.       — Идиот ты, Марк! Ты же ещё с Лицея знаешь, что тебе, мать твою, опасны всякие синяки и раны. И сам же себя калечишь, доводишь до обморока. Идеально, — ухмыльнулся Чешир, пустым взглядом уставившись в какое-то окно в небоскрёбе напротив него. Новенькие визоры автоматически перестроились, и он увидел какую-то жадно целующуюся парочку киборгов.       …На плечо киборгу мягко легла чья-то рука. Вторая обхватила стальной поручень. В тёмные лазурные глаза киборга пристальным взглядом впились фосфоресцирующие бирюзовые очи. Забавно, почти у всех в этом мире радужка голубого цвета. Да, её цвет варьируется от сапфирового до сизого и почти серого, но всё же все привыкли называть свои глаза голубыми. В Лицее на курсах биологии киборгам рассказывали, что все люди имели одну общую родину — материк под названием «Африка», на котором круглый год стояла невыносимая жара. Все они имели почти чёрную кожу и тёмные карие глаза. Но в результате наступления ледникового периода в людях начали происходить некие мутации, поскольку жизненной энергии и силы людей с карими глазами, привыкшими жить в тепле, было недостаточно, чтобы выжить в условиях сурового климата. Так начали появляться более выносливые люди, которые становились во главе и брали на себя ответственность за выживание других. Их глаза начали меняться, и становились холодными: серыми, голубыми, синими. Голубоглазые люди от природы сильнее и устойчивее к холоду, кажется, только они могут выжить в новом мире с его дикими нравами и законами. А кареглазые, сумевшие спастись во время Ядерной войны, почти все вымерли в бункерах, из-за конфликта введённых инъекций с доминантными генами.       Эту тему Чешир запомнил хорошо и, кажется, даже сдал по ней зачёт лучше всех в группе.       — Facile omnes, cum valemus, recta consilia aegrotis damus. Когда мы здоровы, то легко даем больным хорошие советы.       — Что? — недоумённо поднял брови Чешир, застигнутый врасплох неожиданным появлением Леве. — Ты о чём?       — Ты сказал, что Марк сделал это зря, и он должен знать, что для него это опасно. Но, знаешь ли, может, у него было помутнение рассудка, он не мог себя контролировать. Или ему стало скучно жить, и он решил найти себе приключения, хех. Да мало ли что, — махнул рукой Леве. На его лице обозначилась лёгкая улыбка, в которой в очередной раз проскользнуло нечто самодовольное. — Ты сейчас мыслишь трезво. А мог ли мыслить трезво Марк в тот момент?       Чешир зажмурил глаза и вцепился в поручень. Холодный металл впился в ладони. Он ничего не ответил, лишь слабо помотал головой из стороны в сторону. Казалось, он вообще не слышал, что сейчас сказал старейшина.       — Леве, ты правда его любишь? — тихо прошептал киборг и почувствовал, как с неприятным ноющим чувством наполняются его слёзные железы, как начинают побаливать и жечься глаза.       — Марка? — Леве отвернулся, делая вид, что заинтересован планировкой соседнего небоскрёба, ничуть не отличающегося от остальных высоток в этом районе. Наконец, после долгой тяжёлой паузы, он повернулся обратно. — Я не знаю. Если я внушу себе, что люблю, то начну смотреть на него другими глазами и действительно влюблюсь. Если придерживаться лжи, то она может стать правдой. Я сам волен выбирать, в кого мне влюбляться. Но это скучно. Мой давний друг и твой новый знакомый, Самаэль, рассказывал мне, что любви не бывает и это лишь отклонение в работе мозга, — он вновь замолчал и о чём-то задумался, пряча свой взгляд в выбоинах бетонного пола.- Думаю, я ни в кого не влюблялся, ни до Ядерной войны, ни после.       Чешир всё это время слушал его, затаив дыхание и не сводя взгляда с высокой фигуры в чёрной мантии. Каждый шаг его, каждый вздох, каждое движение — всё это не укрылось от глаз киборга, транслируясь и ложась аккуратным слоем на тонкую плёнку памяти, чтобы навсегда остаться там и прокручиваться время от времени перед глазами. Яркий свет от фонарей бил в глаза, отдаваясь резью и болью в висках. На щеке появилась влажная горячая дорожка.       — Нет, я совсем не понимаю тебя. Ты человек, тебе свойственны слабости, в том числе и влюблённость, и сочувствие… А всему этому подвержен я! Машина, понимаешь? Да что б я… сдох, — внезапно выпалил он и, на секунду замерев, тут же стремглав бросился к лестнице, ведущей с крыши.       Леве обернулся ему в след, устало прикрыв глаза. В его груди что-то оборвалось, сердце учащёнными глухими толчками перегоняло кровь.       — Utatur motu animi qui uti ratione non potest. Кто не может следовать велениям разума, пусть следует за движениями души… А впрочем, что такое душа? Думаю, души не существует, — он пошарил в потайном кармане мантии, и, отыскав в его углу последнюю самокрутку, с наслаждением затянулся. Горячий дым заставил его расслабиться и на мгновение снять колоссальное напряжение, которое тут же снова железными тисками сжало его. — «Душа». «Любовь». «Ты его любишь?» Странно слышать это из уст киборга, практически машины. Машины вообще не должны знать таких слов.       Он выкинул окурок с крыши и проследил глазами за его полётом. Тлеющий бычок нашёл своё пристанище на крыше одного из автомобилей. Леве почесал зудящие посеревшие пальцы и уставился вникуда, размышляя о своём.

***

      Марк смачно зевнул, потягиваясь и выгибаясь в невообразимых позах, и рухнул на матрас, обхватив руками подушку. Он лежит в этой тесной коробке-изоляторе уже вторые сутки. Так и до клаустрофобии недалеко, между прочим… О вчерашнем инциденте напоминали только розоватые полосы на руках и царапины и едва заметный синяк на правой кисти. «Так быстро зажило… Наверное, мне вкололи препарат для ускоренной регенерации. Да, так и есть».       Киборг подполз на животе к стеклянной стене изолятора и оглядел просторное помещение, насколько позволял угол обзора. Стеллажи с какими-то препаратами и шприцами, пустые камеры напротив… Нет, не совсем пустые. В одной из камер, свернувшись клубком, дремал индиго, которого вчера привёл профессор. «Странный он какой-то. Обычно индиго — это гора мяса и электроники, которая запрограммирована убивать. А этот… Какой-то тщедушный. Может, он тоже запрограммирован на убийства, да только кого вот он убить-то сможет? Может, он шпион, и этот врач выловил его и заточил в изоляторе, чтобы потом передать в полицию?» Марк едва заметно улыбнулся. Он видел его сгорбленную спину и опущенные плечи. Он как будто всем кричал миру о своих страданиях и звал на помощь. Немой крик. Нет, в шпионы таких нытиков не берут.       И всё же, маячившая на груди яркая синяя молния чётко определяла его классовую принадлежность.       Тем временем загадочный пациент проснулся, встал на колени, почти упершись головой в потолок, взъерошил длинные чёрные волосы, в ярком свете ламп отливавшие синевой. Марк быстро уткнулся головой в подушку и сделал вид, что всё ещё спит. Чуть прищурив глаза, принялся наблюдать за новым соседом.       — Крис, дорогой мой, доброе утро! — чересчур радушно произнёс профессор, влетая в зал. — Датчики сообщили мне, что ты проснулся. Честно говоря, что-то ты мало спал для послеоперационного периода.       — Всё нормально, — отмахнулся от него Крис и, немного поколебавшись, спросил, отбросив все церемонии: — Самаэль, какого хрена я загремел сюда? Это потому что я… не такой?       — Какой? — профессор сделал вид, что ничего не понимает, но получалось у него плохо.       — Почему у меня не получается накачать мышцы? — Крис отвернулся к стене, не в силах выдержать настойчивого, сверх меры заинтересованного взгляда профессора. — Почему меня не берут на задания? Почему я такой неудачник? — он обхватил свои колени и затрясся.       Марк напряг слух, пытаясь уловить каждое слово, но толстое стекло заглушало все звуки. И всё же, он не хотел пропустить ни единого слова этого странного киборга. Намечается что-то интересное. Но лучше сделать вид, что ты ещё спишь.       — Ну, как тебе сказать… — профессор мученически вздохнул и опёрся спиной на стекло соседней камеры. — Вообще, это государственная тайна. Секрет. Но это имеет отношение к тому, что последует после…       — А что последует после? — больше испуганно, чем удивлённо, спросил Крис.       — Ох, какой шустрый! Ещё не услышал ответ на первый вопрос, как уже задаёшь следующий! Я-то привык уже, ты с детства такой,– звонко рассмеялся профессор. — Надеюсь, ты не проболтаешься другим индиго, когда вернёшься в Элитный штаб. Просто лет десять назад мне в голову стукнула идея поистине гениальная. Президент требовал «идеальную, сплочённую армию индиго». А что я могу сделать? Они же прежде всего люди, а потом машины, и не могут они быть «идеальными»… Поэтому я решил найти решение этой проблемы опять же исходя из человеческой сущности. Обычно борьба против чего-то общего сплочает людей. Значит, в каждом отряде должен появиться, — он перестал размахивать руками и замолчал, прикидывая, как бы назвать своё творение и при этом не обидеть его, — ну, в общем… Должна появиться некая «ошибка программы».       Крис прижался к стеклу, с застывшим ужасом в глазах глядя на самодовольно улыбающегося профессора. В душе киборга плескался коктейль смешанных чувств. Обида, горечь, жуткая тоска и… радость. Да-да, радость. Будто огромный груз свалился с его хрупких плеч. Значит, не он сам виноват, что он такой ничтожный и плохой.       Самаэль деловито процокал на каблуках к противоположной стене и развернулся.       — Крис, ты же знаешь, что ты всегда под моей защитой и я в любой момент могу тебя вытащить из отряда и поместить в изолятор. Тем более, я наслышан, что у тебя появился покровитель, так что твоё пребывание среди индиго и твоя роль там не должны доставлять тебе таких проблем.       — Ясно… Принял к сведению, — безучастно пробормотал индиго. — Ты что-то говорил про то, что последует после.       — Ах да. Как ты уже понял, я совсем не собирался ставить тебе стабилизаторы, колоть инъекции и всё такое прочее. Но вчера мне стало тебя жалко, знаешь ли. Стоишь весь такой одинокий, побитый, плачешь, гневно выкрикиваешь что-то…       Крис обиженно надул губы, хотя уже привык, что его часто жалеют, как недоразвитую лабораторную крысу, на которую не поднимается рука. Пусть живёт себе, от неё никакого вреда.       — Это не входило в мои планы. И за работу, которую я хочу тебе предложить, я потребую плату… Я-то знаю, что на задания ты не ходишь и деньги ты не зарабатываешь. Поэтому у меня к тебе будет маленькая просьба.       По мере того, как профессор всё подробнее расписывал то, что должен сделать Крис, глаза у Марка всё более и более округлялись от ужаса.       Нет, он не скажет об этом ни слова. Никому. Никогда. Он просто невольный свидетель этого ужасного разговора.