Меняем местами главных героев

      Просыпаюсь и чувствую уныние. Да уж, уныние с самого утра – плохой признак. Хотя просыпать с подобным чувством - уже обыденность. Домочадцы ещё спят. Мать и два младших брата. Отца я потерял семь лет назад. Он погиб в шахтах во время работы. Стараясь не шуметь, выхожу из общей спальни в комнату, которая считается гостиной. Наш «дом» в шлаке состоит из двух комнат. В первой мы едим, во второй спим. Ещё есть маленькая кухня. Все бараки в шлаке строились почти одинаково, не то что в богатом районе торговцев.       Собираю вещи для охоты в потрёпанный дорожный рюкзак и тихо выскальзываю из дома. Мне пора на охоту. Охотиться меня научил отец, когда ещё был жив. Он же смастерил мой первый лук. Так я кормлю семью сейчас, хотя раньше этим занимался мой отец. Помню, как мать ругала его уже после смерти за то, что оставил ее одну, без средств к существованию, с «этими паразитами». Возможно, так она говорила от горя, а может, она просто не любила его никогда и констатировала факт.       На улице только рассвело, а шахтеры уже отправляются на работу. Их спины ссутулены, головы опущены, всем своим видом они излучают безысходность.       Перемахиваю через забор, отделяющий дистрикт от леса, и мягко ступаю на ковёр из листьев, мха и еловых иголок. Только здесь, в лесу, я могу дышать полной грудью, только здесь я чувствую себя как дома, а может даже лучше. Глубоко вдыхаю свежий, тёплый воздух и отправляюсь в путь.       Пройдя метров сто, вижу её. Она сидит, прислонившись спиной к толстому стволу дерева, о чём-то задумалась. Тихо подхожу и прикрываю её глаза ладонями. Я не вижу ее лица, но судя по ощущениям под ладонями, она улыбается, а ещё облегчённо вздыхает. Агнесса... Она мой друг. Мой самый близкий друг во всём мире. Мы знаем друг друга с детства, наши дома расположены совсем рядом. У неё тоже нет отца, только мать. Но, в отличие от меня, она своего отца никогда не видела, и в отличие от меня, мать любит её.       Агнесса тоже охотится, но не так много и хорошо, как я, она больше занимается собирательством. А ещё, она мастер по установке ловушек и сетей. Агнесса по-своему добрая, и, думаю, ей не совсем по душе убивать животных и охотиться. Но выбора нам никто не оставил.       - Привет, - улыбаюсь я.       - Привет, - тихо отвечает она.       Не сговариваясь, отправляемся в путь, продолжая свой тихий разговор. Говорим мы мало, но по существу, об охоте, о лесе и совсем немного о предстоящей Жатве.       Через пару-тройку часов оцениваем плоды своих трудов. Охота сегодня определённо удалась. Агнесса нашла заросли малины и гнездо диких гусей. Мы даже прогулялись к озеру, чтобы проверить сети, куда набилось порядком рыбы. А на обратном пути к нашей поляне я успеваю застрелить пару диких индеек и жирного кролика. И вот мы выходим к нашей поляне. Нашли мы её три года назад, поздней весной, и сразу решили, сторона будет нашим пребежищем. В южную сторону открывается потрясающий вид на бескрайние леса. Поляна находится на возвышении, и от дистрикта нас скрывает густая растительность.       Рассаживаемся всё так же молча. Каждый думает о своём, но не нужно быть ясновидящим, чтобы понять, что она тоже думает о Жатве, до которой осталось всего пара часов.       - Пит, - осторожно зовёт Агнесса. Я вскидываю голову и смотрю ей прямо в глаза, ожидая её вопроса. – А что будет, если выберут меня?       - Тебя не выберут, - уверенно лгу я. Лгу, потому что никто, даже самый богатый житель нашего дистрикта, не может купить своему ребёнку право не участвовать в Жатве. Кажется, моя уверенность её немного успокаивает, и она замолкает, вновь углубившись в свои раздумья.       А я думаю о своей семье, и что будет с ними, если на этой Жатве вытянут моё имя. О том, что станет с моими братьями... Бренту уже четырнадцать лет, он сможет позаботиться о Прейе, которому только десять. Агнесса обеспечит их едой, насколько сможет. На мать надежды нет. Она скорее будет выплёскивать на них всю свою злобу, за то, что отец, а потом и я, посмели уйти, оставить её без средств к существованию. Более чёрствой женщины я не встречал ни разу. Всегда удивляло то, почему мой отец женился на ней. Скорее всего, дело во мне, ведь я появился через шесть месяцев после того, как они поженились. Я бы никогда не смог связать свою жизнь с женщиной, не способной на любовь даже к собственным детям. Я знаю, насколько это тяжело – быть нелюбимым сыном, рождённым вдобавок от нелюбимого мужчины, чувствовать пустоту и холод в детском сердце, где должны жить тепло и нежность... Никому подобного не пожелаю. Хочу, чтобы мои дети жили в семье, где родители любят друг друга.       Ноющей тревогой в сердце, возвращаются мысли о Жатве. О чём я только думаю! Какая жена, какие дети, в этом жестоком мире, где детей, только-только начавших жить, отправляют на верную смерть? О каком счастливом детстве может идти речь, когда живешь в дистриктах? Стоит только взглянуть на маленького Прейя и увидеть ужас в его глазах при слове «Жатва». А ведь он даже не знает, что это такое. Это дикость и вернейший показатель того, насколько гнило наше общество, и насколько болен весь наш мир. Ведь если посмотрет на вещи здраво: они с удовольствием смотрят на смерть детей.       Через полгода мне исполнится восемнадцать лет, и я смогу забыть о Жатве и Голодных играх. А что же потом? Идти работать в шахты я не смогу. Не могу находиться в этих затхлых помещениях, очень глубоко под землей, куда не проникает ни единый луч солнца. Я спускался туда трижды, с экскурсией в школе, и все три раза мне становилось очень плохо. Огромными волнами накатывало чувство тревоги, сердце колотились как бешеное, ладони бесконечно потели, а по телу проходила дрожь. Я настолько терял контроль над собой, что приходил в себя только когда учитель бил меня по щекам. Возможно, это какая-то болезнь, но ведь толком нам никто ничего не объясняет, да и в школе такому не учат.       Агнесса поднимается, и мы отправляемся домой. По дороге ещё надо зайти в пекарню и обменять у пекаря кролика на хлеб. Мне по душе этот мужчина, от которого всегда пахнет хлебом, а ему по душе кролики, за которых он щедро расплачивается собственным товаром.       Уже на подходе к его пекарне я чувствую запах свежей выпечки. В пекарне всегда чисто, тепло и уютно. Жена пекаря – очень приятная женщина. Она добрая и ласковая – именно такой и должна быть мать. Пекарь широко улыбается, когда видит нас, при виде такой искренней улыбки я не могу сдержать свою. Пока мы рассчитываемся, пекарь интересуется моими делами. Похоже, я ему тоже нравлюсь.       Внезапно, я замечаю резкий поворот головы Агнессы и некое напряжение, смотрю на неё и отмечаю не свойственную ей жестокость в глазах, но взгляд направлен на кого-то другого, на кого-то, кто стоит на лестнице второго этажа. Следую за её взглядом и вижу дочь пекаря, кажется, её зовут Кискис. Странное имя, в который раз, мимоходом отмечаю я. Причину такой реакции Агнессы я не понимаю, и снова возвращаюсь глазами к дочери пекаря, она застыла на верхней ступеньке и смотрит на нас. На кого именно понять не могу, потому что не могу поднять взгляд выше её шеи... после той истории, много лет назад, да и историей это назвать нельзя, так... постыдный инцидент из моего голодного прошлого. До сих пор не могу отделаться от чувства стыда перед этой девушкой.       Хорошо бы набраться сил и поблагодарить её, но пока я даже не могу посмотреть ей в глаза...