Меняем местами главных героев

      На площади уже собралось много народу. Все участники Жатвы расставлены по своим местам. Те же, кто не участвуют, стоят позади. Тревогу и напряжение, парящие в воздухе, можно, кажется, пощупать пальцами. Через четыре ряда от меня впереди видна макушка Брента. Он стоит напряжённо, с неестественно прямой спиной. Хотелось бы оказаться с ним рядом, приобнять за плечо, чтобы он чувствовал, что не одинок. Я смотрю вправо, на ряд, где стоят девушки, и вижу Агнессу. Её плечи немного напряжены, а взгляд сверлит сцену. Хочется как-то подбодрить девушку, но её внимание целиком захватила Эффи Бряк, появившаяся на сцене.       Эффи Бряк – это сопроводитель, приехавшая из Капитолия, она же вытянет записки с именами будущих трибутов из двух стеклянных шаров, расположенных на сцене. Она начинает свою вступительную речь, одну и ту же из года в год. Жатва началась. Нестерпимо долго показывают ролик о так называемых "тёмных временах", когда дистрикты ещё боролись за свою независимость от Капитолия. Один раз я слышал поговорку о том, что дети за родителей не в ответе. Но Голодные игры прямое доказательство обратного. Ведь именно в наказание за мятеж и революцию семьдесят четыре года назад все двенадцать дистриктов обязали платить кровавую дань. Она выражается в том, что из каждого дистрикта выберут по одному юноше и девушке в возрасте от 12 до 18 лет, для участия в кровавой бойне. А победитель - только один. Когда я, наконец, снова обращаю внимание на сцену Эффи своим писклявым голоском объявляет, что сперва выберут девушку-трибута, и пружинистой походкой, идёт к шару, в котором лежат записки с именами всех девушек. Немного перемешав листочки, она вытягивает имя будущего трибута. Я снова смотрю на свою подругу и думаю о том, каковы шансы, что именно листок с её именем сейчас разворачивает Эффи. В этом шаре восемнадцать листков с её именем. А записок с моим именем в "мужском" шаре целых тридцать шесть.       Но вот Эффи наконец разворачивает листок и громко произносит: «Примроуз Эвердин!»       Младшая дочь пекаря. Я видел её пару раз. Она очень стеснительна. Совсем ещё крошка. Ей на вид не больше десяти лет. Это, наверно, её первая Жатва. Самая настоящая несправедливость! В этом треклятом шаре был всего один листок с её именем, ведь пекарь, по меркам нашего дистриткта, человек с приличным достатком, и он не позволил бы свои дочерям брать тессеры. Вглядываюсь в толпу, пытаясь разглядеть пекаря или его жену, но тщетно.       Тем временем маленькая Примроуз выходит из толпы, еле передвигая ножками, голова опущена, руки безвольно висят вдоль туловища. Сердце сжимается от тоски, когда я гляжу на бедную девочку, которая кажется такой слабой, беззащитной... А ведь ей придётся сражаться с профи! Да она и суток не продержится!..       - Нет! – площадь сотрясает чей-то истошный крик. Из толпы вываливается, по дрогуму не скажешь, старшая сестра Примроуз – Кискис. - Я доброволец, - кричит она, заслоняя собой сестру, - я хочу участвовать в играх!       Вот это да! Доброволец в нашем дистрикте! Такого ещё не было. Девушка быстро взбирается на сцену, будто боится не успеть, боится, что распорядители могут передумать и отправить на бойню маленькую Прим. А её маленькую сестренку, начавшую биться в истерике, уводит дочь нашего мэра, они с Кискис вроде бы подруги.       - Как тебя зовут, милая? – спрашивает Эффи.       - Китнисс Эвердин, – еле слышно отвечает девушка. Ах, вот как её зовут на самом деле, то-то мне казалось странным имя Кискис.       - Давайте поприветствуем первого добровольца в дистрикте двенадцать! – вещает эффи Бряк ликующим голосом, и призывает народ рукоплескать. Но вся площадь замерла, никто не издает ни звука, и в едином порыве, кто раньше, кто позже, протягивают три средних пальца в сторону этой храброй девушки. Эффи слегка смущается, но быстро берет себя в руки. – А теперь мальчики.       Китнисс заметно трясёт от всего происходящего. Я её понимаю, если бы вызвали Брента, я бы сделал то же самое. Чёрт, а я ведь собирался её поблагодарить. Может, зайти в комнату для прощания с трибутами и сказать ей спасибо за то, что спасла мне жизнь тогда? Конечно, Мелларк, очень нужна ей будет твоя благодарность в такой момент, одергиваю себя я.       Краем глаза замечаю, что люди вокруг меня отступают на полшага назад, и я слышу, как Эффи Бряк произносит: «Пит Мелларк». Произносит довольно раздражённым тоном. Видимо, я так погрузился в свои размышления, что не услышал, что она уже несколько раз назвала моё имя.       Странное ощущение, вроде я должен чувствовать страх, но внутри только пустота. Я ничего не чувствую. Ноги словно ватные, все голоса звучат приглушенно, я слышу только шум крови, бегущей по моим венам. Сердце стучит где-то в горле. Выхожу из ряда, по пути бросаю взгляд в сторону Брента, он мертвецки бледен, но тянет ко мне руки, будто хочет утащить меня с этой адовой площади. Не понимаю как я вообще дошёл, но вот я уже на сцене. Слышу, как Эффи приветствует меня, и просит нас с Китнисс пожать друг другу руки. Девушка поворачивается ко мне.       Я всё ещё не могу посмотреть ей в глаза, но решаю, что это именно тот момент, когда стоит начать. Поднимаю свой взгляд и вижу в её глазах удивление, которое быстро сменяется грустью. Она протягивает мне ладошку, которую я с готовностью обхватываю. Ее ладонь влажная, маленькая и очень-очень холодная. Несмотря на всю абсурдность происходящего, это прикосновение дарит мне спокойствие. Нас мягко отсранаяют друг от друга и направляют в комнаты для прощания с родными. Её уводят вправо, меня влево.       Мать стоит не шелохнувшись, в глазах немой укор. Братья плачут, особенно маленький Прей. Он жмётся ко мне своим худым тельцем, вздрагивая, плача и тихонько поскуливая. Я как могу пытаюсь его успокоить, но у меня ничего не выходит. Все-таки свою чёрствость я унаследовал от матери.       - Чем мы теперь будем питаться? – это её первый вопрос.       - Агнесса поможет, чем сможет, - безучастно отвечаю я, крепче обнимая Прейя, - а тебе стоит выйти на работу.       - И куда я, по-твоему, пойду? – сварливо говорит мать.       - Ты должна что-нибудь придумать, на одну Агнессу вы рассчитывать не можете, - зло бросаю я. Даже мать не верит в мои шансы на успех.       Тут в разговор вмешивается Прей:       - Пит, не сдавайся, ты ведь можешь драться, ты сильный, а ещё охотник.       - Конечно, я буду драться, - уверяю его я. - А Брент может помогать Агнессе в лесу, вместе вы справитесь, - говорю я, обращаясь к среднему брату.       Голос не дрожит, хотя я и вру им о том, что буду бороться. Нет, не буду. В моей голове уже зреет безумный план. Я обнимаю братьев, мать...       Следующей входит Агнесса. Она явно плакала. Бросается мне на шею и снова начинает плакать. Я прижимаю её к себе, пытаясь сказать что-то успокаивающее, но она меня прерывает:       - Пит, ты должен вернуться, - настойчиво шепчет она, - ради братьев, ради меня, - затем обхватывает мое лицо и целует. Её губы мягкие и горячие. Я даже не успеваю отреагировать, как открывается дверь, входит миротворец с сообщением, что время вышло и уводит её. Я кричу Агнессе вслед, чтобы она позаботилась о моих братьях. На губах остается соленый привкус её слёз.       Я немного растерян. Что это было? Почему не случилось раньше? Неужели оттого, что каждый год над нами тяготело бремя Игр, нам было не до поцелуев. Да и о какой романтике может идти речь, когда думаешь о том, хватит ли семье еды, чтобы прожить ещё один день.       Пока я размышляю над этим, дверь снова открывается и входит пекарь. И я поражаюсь этому даже больше, чем поцелую Агнессы. Его руки заметно дрожат. Странно, я ведь видел его только утром, а кажется, будто он постарел лет на десять. Хочется его как-то успокоить, но я не могу проронить ни слова. Пекарь подходит ближе и обнимает меня крепко-крепко. Я на миг ощущаю, будто бы он мой отец, что он не умирал никогда, и пришел поддержать меня. В груди разливается блаженное тепло.       - Береги себя, - мягко говорит он и отпускает меня.       - Я постараюсь, - тихо отвечаю я. - Прощайте.       И всё, он уходит.       Нас с Китнисс выводят на улицу и ведут к поезду, предназначенному для перевозки трибутов в Капитолий. Китнисс плакала, её глаза опухли, а нижняя губа слегка дрожит. «Почему именно она», - думаю я, – «почему именно я?».       Мои мысли возвращаются к тому моменту, когда я впервые увидел её. Мне было одиннадцать, отец умер два месяца назад. Тессеры мне ещё не были положены по возрасту, продавать у нас дома было нечего. Мать растягивала запасы как могла, но и им пришел конец. Когда в очередной раз она начала ругать меня, попрекать тем, какой я никчёмный, я не выдержал и ушёл искать еду. Я обошел луговину несколько раз, но ничего более или менее съедобного не нашёл. До этого я толком не ел несколько дней, и мой желудок болезненно сжимался от голодных спазмов.       Я направился в район торговцев, посмотреть, вдруг кто-то из богатых горожан выкинул, то, что моя семья могла бы съесть. Но ни в одном мусорном баке ничего подобного не было. Я уже подошел к пекарне и открыл мусорный бак, когда заметил девочку, мою ровесницу, она заходила в пекарню с чёрного входа и, заметив меня, остановилась и молча наблюдала, как я копаюсь в её мусоре. Я был страшно голоден и раздражен:       - Ну, чего уставилась? - зло буркнул я. - Иди куда шла. Ну! – уже громче выкрикнул я и погрозил кулаком. Она вздрогнула всем телом, и по её щекам покатились слёзы. Девочка развернулась и забежала в дом.       Я был так зол на неё за то, что она была сыта, за то, что у неё были отец и мать, которые заботились о ней. Усталость и голод одолели меня, и я тяжело привалился к мусорному баку, прикрыл глаза и, видимо, отключился, а пришёл в себя, когда меня осторожно потрясли за плечо. Предо мной на коленях сидела та же девочка, на которую я только что накричал.       - Чего тебе?! – грубо спросил я и больно отдёргул её руку со своих плеч. Она смотрела на меня, широко раскрыв свои голубые глаза, а её светлые косички мокрыми сосульками липли к щекам. Видимо, начался дождь. Девочка протянула мне полотенце, в котором лежало что-то теплое. «Хлеб», – пришло мне на ум.       Я буквально вырвал полотенце из её рук и что было сил помчался домой, как будто думал, что его сейчас отберут.       Я даже не поблагодарил её. Ни тогда, ни в следующие шесть лет. Почему я это не сделал, сам не пойму. Мне было стыдно перед ней за то, что был с ней груб, за то, что накричал, и за то, как плохо о ней думал. Она спасла меня тогда, а вместе со мной и всю мою семью.       После ужина, когда мы съели половину того хлеба, что дала мне девочка, я понял, что так больше продолжаться не может. И решил, что буду делать то, чем занимался мой отец. Хуже всё равно не будет. Одному идти в лес было страшно, но голод не тётка. Поначалу я собирал грибы, ягоды и травы, потом нашел отцовский тайник с луком и стрелами, и начал охотиться на мелких зверей. Когда мне исполнилось двенадцать, я подписался на тессеры. Так мы и выжили.       Я должен постараться вытащить Китнисс с Голодных Игр живой в благодарность за то, что она когда-то спасла меня. Должен помочь ей. Но для этого мне придётся умереть. _______________________________________________________________________ Ну как Вам? Я не настаиваю, но все же, если Вам не сложно, черкните мне пару строк. Очень порадуюсь любой критике, значит, Вам не безразлично. Спасибо, что читаете - для меня это важно.