Заставь себя жить

Внутри в считанные секунды все оборвалось. В легких словно закончился воздух, и мне перекрыли доступ кислорода. Время остановилось, а мир вокруг замер. Перед глазами все меркнет, вокруг все растворяется, оставляя меня наедине с этим душераздирающим зрелищем, которое разбивает мое сердце на куски вот в эту самую секунду. Слезы начинают жечь глаза, словно это не слезы, а серная кислота. Неуверенно вытягиваю дрожащую руку вперед, желая коснуться опустившей голову девушки, и медленно, на подкашивающихся ногах, иду к ванной. Дикий ужас, накрывающий меня с головой, заставляет кровь леденеть в венах. Я слышу, как меня зовут по имени, пытаются что-то сказать, но эти звуки сейчас так далеко от меня, что я не понимаю ни слова. Дикий ужас, накрывающий меня с головой, ведет меня вперед, не позволяя зажмуриться, развернуться и убежать отсюда прочь. Словно какая-то неведомая сила тащит меня за собой в пучину страха, холода, горького отчаяния и боли. Касаюсь влажных волос подруги, некогда блестящих и уложенных в локоны. Сейчас они напоминают мокрую паклю, которую пора бы уже выбросить. Откидываю прядь волос назад, открывая ее безжизненное бледное лицо, и издаю сдавленный вопль ужаса, резко отпрянув назад, и, поскользнувшись на мокрой плитке, падаю с грохотом на пол, с силой ударившись головой, отчего перед глазами взорвались белые вспышки. Слезы вновь обжигают глаза и скатываются по щекам ― раньше слезы не причиняли столько боли. ― Нелли, ― слышу чей-то голос и медленно перевожу затуманенный взгляд на парня, пытающегося меня поднять, ― ты меня слышишь? Отрицательно мотаю головой и, вырвавшись из рук Леши, бросаюсь к ванной и, схватив Сашу под мышки, со всей имеющейся в моем теле силой, тащу ее на себя. Одежда пропитывается окровавленной водой, в нос бьет едкий запах железа, опаляя горло, отчего желудок сжимается, а я чувствую накатывающую тошноту. Бормочу что-то невнятное себе под нос, не желая верить в то, что сейчас происходит. Это просто сон, всего лишь еще один дурацкий сон. Так почему же ты такой реалистичный? Почему ты такой душераздирающий? Снова поскальзываюсь, снова падаю на пол, но сейчас мне не до дикой головной боли, не до промокшей и испачкавшейся одежды. Сейчас есть только я и Саша. Лихорадочно пытаюсь нащупать пульс возле сонной артерии, уловить хоть малейшее движение грудной клетки, а припав к ней ― услышать биение сердца. В течение самых долгих в моей жизни нескольких минут я пыталась сделать все, что могло бы вернуть ей признаки жизни: от непрямого массажа сердца до искусственного дыхания. Все тщетно. ― Нет, ― мотаю головой, ― н-е-е-е-т! ―издаю я истошный вопль. ― Ты не могла умереть! Только не ты, ― по телу начинает бить мелкая дрожь, а я падаю рядом с телом подруги, начиная рыдать навзрыд и бить кулаками по полу, сбивая костяшки до крови. Я бы сейчас душу дьяволу продала, лишь бы этот кошмар закончился. Внутри меня с каждым новым воплем что-то обрывается. С каждым новым ударом внутри меня что-то сгорает. А с каждой новой слезой из меня потихоньку вытекает жизнь. Чувствую, как кто-то касается моего плеча, пытается поднять и увести из этого душного помещения, насквозь пропахшим запахом крови, и начинаю брыкаться и биться в истерике. ― Убери от меня руки! ― кричу я из последних сил, срывая голос и обессиленно падая на колени рядом с подругой. Во мне уже нет сил плакать. Во мне уже нет сил кричать. Во мне уже нет сил сопротивляться накрывшему меня с головой ужасу, который просто заставляет застыть, как куклу, и смотреть на все, что происходит вокруг. Здесь так много незнакомых людей… неужели вам не все равно? Убирайтесь прочь отсюда… Никто из вас не знал ее, так что же вы забыли здесь? Каждому, кто находится в этой комнате, безразлично, что здесь происходит, почему так случилось. Вам всем просто нужно что-то обсуждать в последующие пару дней. А потом… потом вы все забудете об этом. Вы все забудете Сашу. Мою Сашу… Беру ее безжизненную руку в свою, медленно прижимаюсь губами к тыльной стороне ее ладони и начинаю что-то шептать. Не знаю, что. Я не отдаю себе отчета в действиях и словах. Я хочу остаться с ней наедине, хочу, чтобы все испарились, провалились сквозь землю, просто исчезли. Я хочу умереть вместе с ней. Прикрываю глаза, желая абстрагироваться от внешнего мира и остаться наедине с моей Сашей. Я знаю, что она рядом, сидит и смотрит на меня своими голубыми глазами, в которых я всегда находила поддержку и взаимопонимание, в которых я всегда встречала желание заботиться обо мне и защищать. В которых я всегда видела безграничную любовь. Как же я ненавижу себя за то, что в последнее время не обращала на нее внимание; за то, что я закрылась в себе и отдалилась от нее, погрузившись с головой в собственные проблемы и переживания, напрочь забыв о ее состоянии. И только сейчас перед глазами образ исхудавшей подруги, под глазами которой были постоянные мешки от недосыпа, болезненно-бледная кожа лица, дрожащие руки и подкашивающиеся от слабости ноги. И слабая улыбка, с которой она всегда говорила, что все в порядке. Как же я ненавижу себя за то, что проводила с ней настолько чертовски мало времени. За то, что не ценила моменты, когда она была рядом. За то, что не помогла ей в трудную минуту. За то, что просто не ценила ее… ― Н-е-е-е-т! ― вопль, полный боли, горечи и отчаяния, заставляет меня вздрогнуть и открыть глаза, оторвавшись от собственных мыслей. В дверях стоит высокий темноволосый юноша, чье лицо искажено от ужаса. В руке он держит какую-то бумажку, исписанную размашистым почерком. В считанные секунды он сокращает расстояние между нами и падает на колени возле тела бездыханной девушки. Юноша нервными, резкими движениями пытается нащупать пульс, услышать биение сердца… Безрезультатно. ― Нет-нет-нет, ― шепчет он себе под нос. Убрав прилипшие волосы с ее лица, он нежно берет его в свои ладони и смотрит на него с такой нескрываемой болью, что мое сердце замирает. Я не могу видеть всего этого. По его щеке стекает слеза. Богдан плачет? ― Зачем ты это сделала? ― спрашивает парень, смотря пристально на ее лицо. Сейчас для него никого нет. Только он и она. Та невидимая связь, которая всегда была между ними, сейчас ощущается сильнее всего, она словно осязаема. ― Зачем, скажи мне?! ― его голос срывается, и Богдан, прижав девушку к себе, зарывается носом в ее волосы, лихорадочно целует ее щеки, лоб, губы… И плачет. Плачет, как маленький ребенок, который впервые увидел смерть. Плачет, как человек, потерявший все. Плачет, как никто не умеет плакать. Прячу лицо в руках и снова начинаю содрогаться от слез. Задыхаться от нехватки кислорода. Кричать от разрывающей внутренности боли. Я больше не могу. Я хочу умереть прямо здесь и сейчас. Не знаю, сколько прошло времени с того момента, как в ванную ворвался Богдан, до того момента, как сюда приехали люди в форме и белых халатах. Я все помню как в тумане. Словно я была где-то далеко от этого мира. Я уже не плачу. Не кричу. Дыхание выровнялось, а слезы на щеках высохли. Лежу на холодной мокрой плитке, свернувшись калачиком, и рассматриваю свои разбитые до крови кулаки. Краем уха слышу, как Богдан кричит, что никому ее не отдаст, чтобы все убирались и не трогали его и Сашу. Вижу приближающиеся ко мне быстрым шагом ноги. Чувствую касание руки к своему плечу и тихий шепот на ухо. А в следующее мгновение меня аккуратно берут на руки и выносят из помещения. Во мне уже нет сил сопротивляться и бороться. Ровно так же, как нет больше сил слышать Богдана и чувствовать едкий запах крови в носу. На меня одевают мой пуховик и, обернув покрывалом, уносят куда-то прочь. Прочь из общежития. На улицу. Это я поняла только тогда, когда лицо обдало холодом, а в нос ударил свежий воздух, отчего начинает кружиться голова, а к горлу подкатывает тошнота. Отворачиваюсь, чтобы щеки не мерзли, и утыкаюсь носом в теплый шарф, от которого пахнет кофе, сигаретным дымом и приятным одеколоном. И пахнет так только от одного человека. Но мне сейчас не до этого совершенно, поэтому я просто закрываю глаза, погружаясь в свои мысли. Абстрагировавшись от всего и полностью уйдя в свои мысли, я и не заметила, как оказалась в комнате мужского общежития. Я смутно помню, как меня в грязной и пропитанной окровавленной водой одежде посадили в ванную и начали мыть, постепенно стягивая с меня джинсы, рубашку и майку. Я плохо помню, как на меня одели теплую мешковатую толстовку, спортивки и шерстяные носки; как вытирали влажные волосы полотенцем. Все было, как в тумане. ― Эй, ― чувствую прикосновение теплой ладони к своей щеке и, оторвавшись от разглядывания собственных коленок, поднимаю голову и встречаюсь взглядом с серыми взволнованными глазами, смотрящими на меня с беспокойством и нежностью. Словно между нами ничего не произошло. Словно не было того рвущего душу месяца, на протяжении которого я смотрела на тебя, но не могла быть рядом. ― Не молчи, пожалуйста, ― в его голосе отчетливо слышится мольба. ― Мне холодно, ― с трудом выдавливаю я из себя охрипшим голосом. ― Я тебе принесу чего-нибудь, скоро буду, ― схватив кошелек со стола, юноша совсем невесомо целует меня в лоб и скрывается за дверью. Я не хочу здесь оставаться. Не хочу больше жить. Я хочу быть рядом с ней, всегда. Ты мне подарила желание жить, а не существовать. Ты же его и забрала. Ты ― та, кто показала мне краски жизни. Ты же и та, кто перечеркнул все и, взяв палитру черных и серых тонов, перекрасила всю мою жизнь. Вокруг меня пустота, такая же, как и внутри. Я не хочу ничего. Я хочу умереть… Взгляд ненарочно падает на тумбочку, на которой лежит нож. Откуда он здесь? Может, совсем недавно этот вопрос меня бы и заинтересовал, но сейчас меня может только обрадовать столь удачное стечение обстоятельств. Словно что-то свыше услышало мои мысли. Дрожащей рукой беру нож и направляю острый кончик себе на живот, чувствуя как холодный металл царапает тонкую кожу. По спине пробегает рой мурашек. ― Прости меня за все, ― тихо шепчу я, смотря в окно. Наверное, ты уже где-то там… и скоро я буду рядом. Навсегда. Прикрываю глаза и вот сейчас надавлю на рукоятку со всей силой, как вдруг широко открываю глаза от прилетевшей мне в лицо пощечины. Все произошло слишком быстро: я не поняла, в какое мгновение нож оказался на полу, а я ― прижата к стене. ― Ты совсем дура, скажи мне?! Хватило нам одной неуравновешенной суицидницы! ― злость, агрессия. Как обычно. Хоть что-то в этом мире не меняется. ― Ты меня слышишь, Каменская?! Я с тобой разговариваю! ― Убей меня, Олег, умоляю, ― тихо произношу я. Из последних сил. ― Я не хочу жить. Юноша смотрит на меня скептическим взглядом, явно оценивая мое психологическое состояние. ― Ты вообще без мозгов, Каменская? ― язвительно спрашивает он, а я лишь качаю головой. ― Не надо было мне мешать, я не хочу жить, когда ее нет рядом, ― и смотрю куда-то сквозь него. Я ничего не могу с собой поделать. Меня словно подменили. Словно за меня кто-то говорит, а я просто наблюдаю за всем этим со стороны. Я словно нахожусь в какой-то прострации, на меня напала апатия? Не знаю. Такого со мной не было никогда… Перед глазами вновь появляются сцены из ванной комнаты, безжизненное лицо и бездыханное тело подруги, распластавшееся на полу, по которой растекается окровавленная вода… А мои губы просто расплываются в улыбке. Я же видела все это во снах, почему я не могла это остановить? Дура. Ду-ра. ― Нелли! Ты меня слышишь? Эй! ― его голос доносится до меня откуда-то издалека. Удар. Еще один. И еще. Щеки пылают от боли, а глаза снова начинают щипать от соленых слез. И снова я начинаю плакать, рыдать в голос, кричать и извиваться от сжирающей внутренности боли. Бить Олега по груди, чуть ли не падая на подкашивающихся от слабости ногах. Мне плохо. Я чувствую себя ужасно. От меня оторвали не просто кусок мяса, мне вырвали сердце, оставив на его месте зияющую рану, которую уже ничем не залатать. Но сейчас я чувствую, как прихожу в сознание, как рассудок возвращается ко мне. Теперь я не просто сторонний наблюдатель. Я снова чувствую свое тело, снова чувствую эту боль, горечь и отчаяние, накрывающее меня с головой. И в голове сейчас нет мыслей, ни одной. Сейчас там пусто. Сейчас я сплошной сгусток эмоций, без разума и контроля. Я просто ребенок, потерявший самого близкого человека на всей Земле. Не знаю, как долго я плакала, уткнувшись Олегу в грудь. Не знаю, как долго он обнимал меня, зарывшись носом в мои влажные волосы и нашептывая что-то успокаивающее, до того момента, пока я не заснула тревожным и очень чутким сном. Нет, на удивление, мне ничего не снилось. Перед глазами была просто черная пелена. ― Нет, ― сквозь сон слышу знакомый мужской голос. ― Уснула час назад где-то, так что давай в другой раз, ― дверь закрывается. В нос бьет запах сигаретного дыма. Медленно открываю глаза. Голова раскалывается на два полушария, мне кажется, что, если я сделаю хоть малейшее движение, сразу умру. ― Олег? ― хриплым после сна голосом произношу я, устремив взгляд на сидящего на подоконнике светловолосого парня, затягивающегося сигаретой. ― Я слушаю, ― спокойно отвечает он, даже не посмотрев на меня. Медленно приподнимаюсь на локтях и принимаю сидячее положение, подогнув ноги под себя. Запустив руку в рыжие волнистые волосы, прикрываю глаза и произношу: ― Сколько времени? ― Одиннадцать вечера или около того, ― пожимает парень плечами. ― Выпей это, ― кивает он на стоящий на тумбочке стакан воды и пачку таблеток, ― а то ты знатно башкой треснулась, я тебе скажу. Осушив стакан до дна, понимаю, как я хотела пить. А еще то, что я с утра совершенно ничего не ела, и желудок неприятно сжимается. Медленно встаю с кровати и на подгибающихся от усталости ногах подхожу к Белову, который выпускает шелковый дым в зимнюю морозную ночь. ― Ты не замерзнешь? ― тихо спрашиваю я, обнимая его за правую руку и прижимаясь к его плечу щекой, отчего он слегка вздрагивает и поворачивается ко мне. ― А ты думаешь, что таким образом мне станет теплее? ― ехидничает. Отрицательно качаю головой. ― Просто хочу быть рядом с тобой, ― Олег делает еще одну затяжку и, высвободив руку из моих объятий, поворачивается ко мне лицом и, притянув меня за руку, нежно обнимает, прижавшись губами ко лбу. ― Что ты со мной делаешь? ― тихо спрашивает он, но громче и не надо. Я и так все слышу. ― Ничего, чего не делаешь со мной ты, Олег, ― закрываю глаза и сжимаю в руках его кашемировый свитер. Я снова начинаю дрожать. Но не от холода, хотя парень расценил это именно так, из-за чего соскакивает с подоконника и закрывает окно. Я дрожу от такой невероятной близости к тебе. Ты мой запретный плод, который я не могу вкусить. И сейчас ты обнимаешь меня, целуешь в лоб, так ненавязчиво, но даже этого мне хватает, чтобы на секунду забыть о том ужасе, творящемся за дверью этой комнаты. ― Хочешь чего-нибудь? ― спрашивает Белов, с заботой глядя на меня. ― Поесть чего-нибудь, может, пить? ― Если только выпить, ― бросаю я и сажусь на краешек кровати. ― Можно и выпить, но тебе бы поесть для начала, ― и с этими словами открывает входную дверь. ― Только, пожалуйста, Каменская, пока я буду нести тебе еду, не наложи на себя руки, окей? ― и осуждающе смотрит на меня. Лишь киваю головой в знак согласия, и он уходит. И все же сколько сейчас времени? Тянусь к его телефону, лежащему на столе, и случайно смахиваю с него стопку тетрадок. ― Руки не из того места растут, ― ворчу я себе под нос, начав поднимать тетради с пола, как вдруг из одной выпадает фотография. ― А это что? ― нахмурившись, беру ее в свободную руку, и теряю дар речи. На ней изображена кривляющаяся и жизнерадостная рыжеволосая девчонка, не знающая еще печали и забот. Помню, словно это было вчера, как Саша умоляла меня скорчить рожицу ей на телефон. Так вот для кого предназначалась эта фотография. Глаза снова увлажняются от слез, а губы трогает слабая улыбка. Положив все вещи на место, встаю с кровати и, натянув рукава толстовки на руки, подхожу к подоконнику и, усевшись на нем поудобнее, устремляю взгляд на ночное небо, на котором сегодня не видно ни Луны, ни звезд. По спине пробегаются мурашки. ― На что смотришь? ― слышу за спиной знакомый голос, а в следующее мгновение чувствую запах еды, и живот начинает соответственно урчать. ― Держи, ― и ставит рядом со мной контейнер с макаронами и курицей. ― Откуда? Столовая ведь не работает сейчас. ― Я просто очень нравлюсь бабушкам, ― пожимает плечами. ― Наша надзирательница как раз преклонных лет. Улыбаюсь в ответ и, взяв контейнер, начинаю уплетать еду за обе щеки, а Олег просто смотрит на меня так же, как смотрел когда-то у Леши дома. И эта невероятная пропасть, которая разрослась между нами за последний месяц, сейчас просто исчезла. ― У меня есть вино, ― спокойно произносит парень, откинувшись на спинку стула. ― Я не пью, ― отвечаю с набитым ртом, на что Олег лишь расплывается в ехидной усмешке. ― Каменская, давай ты лечить будешь кого-нибудь другого? Трезвенница ты моя, ― и, открыв ящик тумбочки, достает бутылку белого вина. А я лишь покрываюсь румянцем. Он прав. Да и мне сейчас выпить явно не помешает… тем более в нынешнем состоянии. Знаю, легче не станет, но, может, хотя бы на пару минут отпустит? Сделав глоток сухого вина, чувствую, как алкоголь обжигает раздраженное горло, и морщусь от неприятного чувства. ― Знаешь, ― вдруг произношу я, тем самым привлекая его внимание, ― я совсем тебя не понимаю, Олег, ― просто говорю я, не пытаясь как-то завуалировать эту фразу. ― Сначала ты холоден со мной, растаптываешь мои чувства и бросаешь одну в неведении с разбитым сердцем, то заботишься обо мне и хранишь мою фотографию, ― бросаю взгляд на стопку неровно сложенных тетрадей. Олег проводит рукой по светлым волосам и, взъерошив их, допивает бокал до дна, а я следую его же примеру. ― Тебе и не нужно этого понимать, Каменская, ― отмахивается парень, давая мне ясно понять, что не хочет говорить на эту тему. Недовольно поджимаю губки и протягиваю ему бокал в знак того, чтобы он обновил его. Не понимаю, как бутылка так быстро закончилась, учитывая, что пила ее в основном только я, но алкоголь дал о себе знать уже после второго бокала. Сижу на подоконнике, раскачиваясь из стороны в сторону. Голова немного кружится, а разум слегка затуманен. Я не хочу сейчас ни о чем думать. Ни о Саше, ни о том, что она больше никогда мне не улыбнется. От этих мыслей слезы наворачиваются на глаза. Тряхнув головой, дабы отогнать от себя очередное ведение, поворачиваюсь к сидящему на стуле Олегу, читающему что-то заинтересованно в телефоне. Я хочу быть рядом с ним. Хочу касаться его шелковистых волос, мягкой кожи. Чувствовать вкус его губ на своих. Ощущать тепло его тела. Это словно какое-то наваждение, поддавшись которому я соскакиваю с подоконника и медленно подхожу к юноше, забрав телефон у него из рук. Олег поднимает голову и недовольно смотрит на меня, однако мне все равно. Сажусь к нему на колени и обвиваю руками его шею, ловя на себе его озадаченный взгляд. Провожу указательным пальцем линию по его лицу, груди, прессу и спускаюсь все ниже, до ширинки джинсов, отчего Белов слегка вздрагивает. Поднимаю глаза и встречаюсь с его выжидающим взглядом. ― Олег, я люблю тебя, ― одними губами произношу я. ― И я хочу быть только с тобой, ― после чего я беру его лицо в свои ладони и робко касаюсь его губ своими в ожидании, что он отпрянет. Что он и делает, а внутри меня что-то обрывается. ― Каменская, ты пьяна, ― сбрасывает он меня с себя и направляется в ванную. ― Ложись спать, ― и закрывает за собой дверь. Комок обиды подступает к горлу, а к глазам ― слезы. Зачем же ты так со мной? Подхожу к двери, за которой скрылся человек, в тепле которого я нуждаюсь сейчас больше всего, и опираюсь о нее лбом. ― Олег, но это правда, ― стучу пальцем. Я знаю, что он сейчас стоит, оперевшись о нее спиной, и все слышит. ― Я безумно тебя люблю, не отталкивай меня от себя. Только сегодня, прошу. Давай сделаем вид, что этого ужасного месяца не было. Кроме тебя, у меня больше никого здесь нет. ― Ты не понимаешь, ― слышу сдавленный голос за дверью. Я знаю, что он мечется. И знаю, что так же, как и я, хочет быть рядом со мной. Но я не понимаю, почему он всячески пытается это отрицать. ― Пусть я и не понимаю, Белов. Но я люблю тебя, это я понимаю и знаю точно. И сейчас мне рядом нужен именно ты, ― говорю уже шепотом, а слезы текут по щекам. ― Пожалуйста, родной, ты мне нужен, как воздух, ― начинаю сползать по двери, ноги держать не хотят, а внутри все взрывается и разрывается от досады. ― Если я тебе не нужна, то так просто и скажи, ― последнее, что успеваю вымолвить я, прежде чем дверь открывается и передо мной на колени падает светловолосый юноша, который берет мое лицо в свои ладони и покрывает его нежными поцелуями, от лба до подбородка. Найдя своими губами мои, он впивается в них поцелуем, сразу же переплетая наши языки в бешеном танце. А я зарываюсь руками в его волосы и вожу узоры по его спине. Как же мне тебя не хватало. Как же давно я этого ждала. И пускай это всего лишь на эту одну безумную ночь, ты все равно рядом. Целуешь меня так же, как тогда в больнице после долгой разлуки. Я не помню, как мы оказались на кровати, как одежды были сброшены на пол. Я помню лишь рваные вздохи, разгоряченные тела, страстные поцелуи и смятую в руках простынь. Я помню, как он целовал меня, то нежно, то со всей страстью, которая в нем только есть. Но в каждом этом поцелуе отчетливо чувствовалась вся его любовь ко мне. И в который раз я задаюсь вопросом: почему все это происходит именно с нами? Почему мы должны иссыхать вдали друг от друга, задыхаясь от одних и тех же чувств? При этом не имея возможности быть вместе. Каждое его прикосновение отдается электрическим разрядом по телу, заставляя меня прерывисто и рвано дышать, забывая обо всем на свете. Сейчас есть только мы. Он и я. Словно мир вокруг замер, а время замедлилось или же остановилось вовсе. Я теряюсь в собственном потоке мыслей, в его поцелуях, в его серых глазах, полных нежности, любви и чего-то еще. Чего-то, ранее не виданного мной. И как ни странно, но мне это нравится, влечет и заставляет внутри все трепетать. Его мягкие губы гуляют по всему моему телу: от лица и до низа живота, заставляя меня изгибаться в спине и жмуриться от наслаждения. Вот его губы снова находят мои, снова получают надо мной власть, снова и снова заставляя взрываться на сотни маленьких кусочков. Я дрожу от переполняющих меня чувств, от их переизбытка и от понимания того, что только сегодня, только сейчас я могу получить на них ответ… ― Олег, ― беру его лицо в ладони и говорю прямо ему в губы, сквозь поцелуй, совсем тихо, шепотом, ― я не знаю, что будет завтра, что будет через неделю или месяц. Я живу сегодняшним днем, одним лишь мгновением. И сейчас я хочу, чтобы ты… ― приоткрываю глаза, встречаясь с его внимательным взглядом. ― Я хочу, чтобы ты стал моим первым мужчиной. Приподнявшись на локтях и слегка отдалившись от меня, юноша потрясенно смотрит на меня, словно не веря своим ушам. ― Нел, ты что несешь? Винишко дает о себе знать, что ли? ― сдвинув брови к переносице, спрашивает он, явно негодуя, тем самым приводя меня в умиление. Я сумела застать Белова врасплох? Это уже моя маленькая победа. Мои губы трогает слабая улыбка. Отрицательно качаю головой. ― Нет, Олег, просто ты тот, кого я люблю. Завтра будет завтра, а сейчас я хочу только одного: принадлежать тебе и душой, и телом, ― после этих слов обвиваю его шею руками и притянув его к себе, нежно и робко целую, словно он сейчас снова отстранится. На пару секунд парень словно замирает, будто его просто выключают, как заводную игрушку, после чего он притягивает меня к себе за талию, впиваясь в мои губы жадным поцелуем. За свои семнадцать лет я ни разу не представляла, каково это ― быть в постели с любимым человеком, целовать его, касаться его, чувствовать его всем телом. Эти ощущения невозможно описать словами ― их можно только почувствовать самому. Я никогда не думала о том, что буду сгорать дотла от одного лишь взгляда. Я никогда не думала о том, что можно любить кого-то до боли в сердце. Настолько, что от одного лишь его взгляда, ты забываешь совершенно обо всем, а сердце пускается в пляс. ― Ты и так принадлежишь мне, Каменская, ― припав губами к моему уху, шепчет Белов. ― И не нужно это доказывать ни мне, ни себе. Я верю тебе. ― Я не пытаюсь никому ничего доказать, ― прерывисто дыша отвечаю я, так же тихо. ― Я хочу этого, понимаешь? ― Понимаю, но я не хочу, чтобы это произошло именно так, прости. Широко отрываю глаза и устремляю невидящий взгляд в потолок. И не могу поверить своим ушам. Поэтому просто молчу. ― Белов… ты… Чувство ярости наполняет меня с ног до головы, а глаза, кажется, наливаются кровью. Не хочет? Ах он не хочет! Значит, как трахать эту белобрысую шлюху, так он хочет, а когда дело касается меня... На глаза наворачиваются слезы от обиды, боли и досады. Чем я хуже? ― Ничем, ― отвечает он, привстав на локтях и смотря на меня в упор, только я вот не хочу видеть сейчас его взгляд и увидеть там презрение или того хуже: нежелание. ― Слышишь? Ты лучше, именно поэтому я не могу так с тобой поступить, как бы ты того не просила, понимаешь? ― Боже, неужели я сказала это вслух? ― Олег, я… ― но тут он шикает на меня, давая понять, чтобы я его не перебивала. ― Но ты так просто не отделаешься, ― как-то загадочно улыбается он, и снова целует меня, не давая и мгновения на то, чтобы обдумать его слова. Он осыпает легкими поцелуями мою шею, а мне приходится закусить губу, чтобы не застонать в тот момент, когда его рука накрывает мою оголенную грудь. Он легко сжимает мой затвердевший сосок, а я понимаю, что полностью теряюсь в ощущениях и растворяюсь в его объятиях. Я совсем не волнуюсь, не боюсь того, что будет дальше: я всецело ему доверяю. Доверяю до такой степени, что готова была отдать ему свою девственность сейчас, но он отказался. И в который раз я задаю сама себе вопрос: как этот человек может быть настолько жестоким и обозленным, но в то же время сдерживать в себе столько нежности и в какой-то степени благородства? Погрузившись на какое-то время в собственные мысли и ощущения, я потеряла нить происходящего, а потому, когда он проводит ладонью по лобку и дотрагивается средним пальцем до желанного комочка нервов, я вздрагиваю от неожиданности, а потом еще сильнее прогибаюсь в спине от накатившего наслаждения, однако юноша сразу же прижимает меня к кровати, слегка навалившись на меня своим телом. ― Я и подумать не мог, что ты настолько чувствительна, ― горячее дыхание обжигает нежную кожу лица, отчего я слегка зажмуриваюсь. ― Олег, ― я вожу узоры по его спине, впиваясь в нее то сильнее, то слабее уже слегка отросшими ноготками, ― заткнись, пожалуйста, ― на одном лишь выдохе произношу я, а тот лишь слегка усмехается мне на ухо, приводя меня в легкое негодование. Но сейчас мне явно не до возмущений. Я шумно и рвано дышу, постанывая от удовольствия в то время, как его палец круговыми движениями ласкает меня, а губы ― усеивают шею поцелуями. ― Олег, пожалуйста… ― уже не понимая, что говорю и делаю, произношу я, находясь в каком-то забытье. Его руки, его губы, его тело и я под ним. Все это кажется таким правильным, словно так и должно быть всегда, а не только сейчас. Низ живота начинает приятно ныть, а я ― дрожать от дикого экстаза, который накрывает меня с головой в эту самую секунду. Громкий стон с его именем срывается с моих губ, я впиваюсь в спину юноши ногтями и прижимаюсь к нему всем телом. На глаза наворачиваются слезы от переполняющих меня чувств. Олег ложится на кровать и притягивает меня к себе, прижавшись к моему виску губами, начав шептать мне что-то на ухо. Но я ничего не слышу. В моем теле сейчас такая слабость, что хочется просто спрятаться в его объятиях и уснуть у него на груди. ― Я люблю тебя, ― последнее, что я слышу, прежде чем провалиться в беспокойный и тревожный сон.

***

Солнечные лучи пробиваются сквозь светлый тюль, заставляя меня зажмуриться и медленно открыть глаза. Потянувшись и зевнув, принимаю сидячее положение и, окинув взглядом комнату, нахмуриваюсь, пытаясь вспомнить, почему я провела ночь не у себя. Тут меня лавиной накрывают воспоминания вчерашних дня и ночи, и мое лицо искажается от ужаса, а на глаза наворачиваются слезы. ― Нет-нет-нет, ― смотрю перед собой невидящим взглядом, отрицательно мотая головой. Не знаю, как долго я просидела в прострации, смотря в одну точку, словно какой-то робот, прежде чем напротив меня приземлился Олег, привлекая мое внимание на себя. Медленно перевожу взгляд на его лицо, по которому стекают капельки воды, капающие с влажных после душа волос. Он обеспокоенно смотрит на меня, словно со мной что-то не так, после чего проводит рукой по моей щеке, тем самым смахнув стекающую по ней слезу. ― Олег, ― хриплым после сна голосом произношу я, ― это правда или сон? ― я вся дрожу. ― Саша умерла? ― Да, это правда, ― после чего он притягивает меня к себе за руку и зарывается носом в мои волосы, а внутри меня все обрывается. Сердце останавливается, а я не могу ни вздохнуть, ни выдохнуть. Словно мне перекрыли доступ к кислороду. Мне плохо. Мне больно. Внутри меня пусто. Внутри меня что-то сломалось. Сломалось навсегда. И это уже не починить. Никогда. ― Почему? ― сквозь слезы спрашиваю я. ― Почему она это сделала?! ― на повышенных тонах, но мне все равно. ― Нел, никто этого не знает… Пока не знает, ― поправляет он себя, но мне от этого не легче. ― Я хочу ее увидеть, ― отстраняюсь от него и, сжав его плечи, повторяю, как обезумевшая. ― Я хочу ее увидеть, Олег. Я должна! ― Ты уверена? ― замираю. А перед глазами всплывает бездыханное тело подруги, ее мертвенно-бледное лицо… ее порезанные по венам руки. И мою уверенность как рукой сняло. ― Отведи меня домой, ― тихо прошу я. ― Я соберусь и поеду к ней, ― сжимаю руки в кулаки. ― Я должна попрощаться, ― и смотрю ему прямо в глаза, на что тот кивает и, встав с кровати, направляется в ванну. ― Твои вещи на батарее, ― последнее, что произносит он, прежде чем скрыться за дверью.

***

Начинаешь что-то ценить только тогда, когда это потеряешь. С этой мыслью я просыпаюсь уже третье утро подряд. С этой мыслью я хожу по этой земле. С этой же мыслью я ложусь спать и просыпаюсь с утра, и все начинается с начала. Замкнутый круг, из которого мне не вырваться теперь никогда. Каждый раз закрывая глаза, я вижу лицо улыбающейся мне Саши, а в следующее мгновение передо мной появляются вновь и вновь те страшные сцены окровавленного пола в ванной, мертвого тела подруги. Каждую ночь я вижу кошмары, каждый из которых заканчивается одним ― ее смертью, заставляя меня проснуться в холодном поту и больше не спать. Я боюсь ночь, боюсь ложиться спать, боюсь просто закрывать глаза. А в голове постоянно одна и та же мысль, которая ни на секунду не отпускает меня и мое сознание. Каждое утро, открыв глаза, я говорю ей доброе утро, только потом вспомнив, что ее больше нет рядом. Каждое утро, проходя мимо кафе, я думаю, что надо взять кофе себе, а ей ― малиновый чай. И вспоминаю, что ее больше нет рядом. Каждый вечер, сидя в комнате, в нашей с ней комнате, из которой я отказывалась съезжать, я начинаю что-то рассказывать, говорить о своих переживаниях. А потом понимаю, что я говорю со стеной. Ведь ее больше нет рядом. Только сейчас я понимаю, какое место она занимала в моей жизни. Хоть и такое недолгое время, но она была единственным человеком, который готов был ради меня на все. Но я не обращала на это внимание. Говоря ей с утра «доброе утро», покупая ей чай, рассказывая ей о чем-то по вечерам, просто смеясь с ней и видя ее улыбку, которую она дарила мне, только чтобы я не расстраивалась, ― все это я воспринимала, как должное. Словно так и должно быть. И самое страшное то, что человек, заставивший меня жить и посмотреть на жизнь под другим углом, этот человек не смог заставить жить себя. Не смог бороться за эту жизнь. Я никогда не говорила с ней об этом. Я вообще мало говорила с ней о ней же… И я ненавижу себя за это. Я относилась к ней потребительски. Так, как она никогда не относилась ко мне. Так, как она того не заслуживала. Она была рядом, когда мне было плохо. Когда внутри меня все разрывалось на кусочки. Когда мне нужна была помощь. Когда мне нужна была защита. Когда мне нужна была поддержка. Всегда рядом. А я… я просто не видела того, как ей плохо. Не видела того, как она угасает. Я была уверена, что с ней Богдан. А раз так, то все будет в порядке. Не будет. И теперь уже не станет никогда. Прости меня. Прости меня за все. За то, что я была к тебе невнимательна. За то, что меня почти никогда не было рядом. За то, что так долго тебе открывалась. За то, что просто была плохой подругой. Обещаю, я исправлюсь. Обещаю, я всегда буду помнить о тебе. Обещаю, я вырасту и стану такой Нелли, которой бы ты гордилась. Ты была единственной, кто верил в меня, несмотря ни на что. Я этого не понимала. Я люблю тебя, Саша. И всегда буду любить. Ты навсегда останешься моей первой настоящей и лучшей подругой. И никто тебя не заменит. Потому что именно ты приняла меня такой, какой я была: замкнутой, скромной, ворчливой, занудной, недоверчивой… И ты полюбила меня именно такой, не требуя каких-либо изменений. Я хотела меняться сама, смотря на тебя и беря с тебя пример. С тобой я стала лучше. Ты сподвигла меня высунуть голову из моего панциря, выйти из моей зоны комфорта, начать открываться этому миру. Помогла пройти через все то дерьмо, которое началось после убийства Ромы. Была рядом, когда я чуть ли на тот свет не попала. Ты помогла мне стать сильнее, возможно, даже не обращая на это внимание. И я всегда буду благодарна тебе. Всю жизнь. Слабая улыбка трогает мои губы, а я застегиваю последнюю пуговицу на черной рубашке. В зеркало на меня смотрит уже не та Нелли, которой я была в начале учебного года. Сейчас я смотрю на себя, вижу ту же рыжеволосую девчонку, у которой просто немного отрасли волосы; ту же худощавую девчонку, которая почти ничего не ест; ту же девчонку, которая любит химию; ту же девчонку, которая так же любит читать классику и зависать в библиотеке. Только все это внешнее. Заглядываю себе в глаза и понимаю, что взгляд у этой девчонки уже не тот. Да и это уже девушка, а не девчонка вовсе. Грустный, задумчивый взгляд, какой был и раньше. Только сейчас в нем появилось нечто новое. Нечто, практически неуловимое. В нем появилось осознание. Смаргиваю подступившие к глазам слезы. Я буду сильной. Я справлюсь. Надев зимний пуховик, выхожу из комнаты общежития и направляюсь в сторону выхода. Сегодня похороны. На душе у меня неподъемный груз. Я, честно, не знаю, как пережить эту потерю. Знаю, обещала быть сильной, обещала не сдаваться. Самой себе и ей. Но на все это нужно найти в себе силы, которых у меня сейчас нет. На улице падают снежинки, напоминающие огромные белые хлопья. Поднимаю взгляд к голубому небу, под которым когда-то ходили мы с Сашей, и снова, в очередной раз, предательские слезы наворачиваются на глаза, а к горлу подступает комок. Смаргиваю слезы и быстрым шагом направляюсь к воротам, возле которых должна стоять машина Олега. Олег. От одного лишь упоминания его имени в собственной голове, я начинаю задыхаться. Та ночь не выходит из моей головы до сих пор. Та ночь, когда мы дали волю нашим чувствам. Та ночь, когда я хотела стать его не только душой, но и телом. Но он отказался. Теперь я понимаю, почему. В ту ночь я просто хотела забыться. И готова была пойти на все, лишь бы заглушить ту раздирающую внутренности боль хотя бы на мгновение. Он знал это. Он видел мое состояние. И не воспользовался этим. Хотя даже если бы это произошло, я бы не пожалела о содеянном, потому что Олег ― человек, которого я искренне люблю и душой, и разумом, и сердцем. А потому мне невыносимо видеть то, как он находится рядом с Олей. Как его руки, ласкающие и обнимающие меня, трогают ее. Как его губы, так аккуратно, почти невесомо покрывающие мое тело поцелуями, целуют ее. Мне невыносимо видеть, как он улыбается рядом с ней. Но он никогда не смотрел и не смотрит на нее так, как на меня. Он мой, но всячески отрицает это. Он принадлежит мне так же, как я принадлежу ему. Но по неизвестной причине он пытается от меня отдалиться, несмотря на то, что нас, как магниты, притягивает друг к другу. ― Нелли, доброе утро, ― слышу знакомый голос за спиной и останавливаюсь, сразу же узнав в говорившем Алекса. ― Привет, Леш, ― здороваюсь в ответ. Замечаю его взволнованное выражение лица и хмурюсь. ― Что случилось? ― Богдан совсем плохой, ― качает он головой. Бедный Богдан. Перед глазами вновь тот ужасный день. И Богдан, держащий Сашу на руках. И слезы, стекающие по его лицу. Его крики и возгласы, что это неправда, что она не могла бросить его. Внутри все сжимается, а я слегка вздрагиваю. Кивнув Алексу, разворачиваюсь и иду вместе с ним в сторону мужского общежития. Я не знаю, что меня там ждет. Не скажу, что я последние пару дней часто выходила из общежития, но все же делала это. И Богдана я не видела ни разу, при условии, что я не раз сталкивалась с Димой, Лешей и, как назло, Олегом, который прекрасно вжился в роль, показывая, как ему на меня плевать. Отгоняю от себя дурные мысли и захожу за Алексом в их с Богданом комнату, где мне сразу же в нос бьет запах сигаретного дыма и алкоголя, отчего я морщусь. Оглядев комнату, я прихожу в ужас и прикрываю рот рукой. Куча пустых бутылок из-под виски, пачек от сигарет, валяющихся на полу. И сидящий в углу темноволосый юноша, облокотившийся спиной о стену и читающий что-то, написанное на листе бумаги, не похож на того Богдана, которого я знаю. Его лицо осунулось, огромные мешки под глазами выражают усталость и бессонницу, продолжающуюся несколько ночей, на нем надета белая рубашка, испачканная чем-то, напоминающим засохшую кровь. Сейчас он похож на человека, потерявшего в этой жизни все. Его внешнее состояние полностью отражает то, что происходит внутри меня. Мне просто страшно представить, что он сейчас чувствует, как сильно переживает и о чем думает. Мое сердце просто разорвется на кусочки. ― Богдан, ― только и могу произнести я, медленно подойдя к нему и присев на корточки рядом с ним. Взглянув на бумагу, понимаю, что это писала Саша. Ее почерк я узнаю из тысячи. Слезы снова наворачиваются на глаза, но я стараюсь изо всех сил держать себя в руках. Поворачиваюсь к Алексу и одним лишь взмахом руки даю ему понять, чтобы тот оставил нас с Богданом наедине. ― Можно? ― неуверенно протягиваю руку к листу. Богдан не особо сопротивляется, поэтому просто спокойно отдает его мне, а я впиваюсь взглядом в размашисто написанные подругой слова. «Пожалуйста, приглядывай за Нелли. Она у меня такая маленькая и беззащитная. И я оставляю ее с этим миром один на один. Пожалуйста, не отталкивай ее. Помогай, если увидишь, что ей это необходимо». Даже перед смертью она думала обо мне. Думала о том, как я буду справляться без нее. Чувствую, как по щекам текут слезы. И их я уже не могу сдержать. Сейчас мне просто хочется плакать, как маленький ребенок, у которого отобрали все. Отобрали последнюю игрушку, отобрали мать, отобрали первого друга. Сейчас я ― тот самый маленький ребенок. И я в который раз чувствую это неистовое желание ― умереть. «Пожалуйста, продолжай жить. Жить, не существовать. Я очень надеюсь, что ты будешь идти вперед. И не будешь оглядываться назад. А я… я всегда буду рядом, смотреть на тебя оттуда, с неба». Эти слова словно гроза среди солнечного дня. Они заставляют сердце ёкнуть, а меня наконец-то принять эту реальность. Я знаю, Саша, что ты сейчас смотришь на нас. Хоть ты и просила Богдана помогать мне, сейчас именно он ― тот, кто нуждается в моей помощи. ― Богдан, ― дрожащим голосом зову его, ― скоро похороны, ты не поедешь? ― Никаких похорон не будет, ― тихо шепчет он, словно не мне. ― Она не умерла, слышишь? Она не умерла! ― он прячет лицо в ладонях, а его тело начинает содрогаться от рыданий. ― Она просто уснула… ― Богдан, ― кладу руку на его плечо, с трудом сдерживаясь, чтобы не расплакаться с ним в унисон. Я не знаю, что говорить. Я не знаю, как ему помочь. Я совершенно беспомощна. ― Я знаю, как сильно ты любишь ее, но пойми…. Это было ее решение, и она не хотела, чтобы ты что-то сделал с собой. По крайней мере, ― тут он встает и направляется в сторону окна, которое открывает и, прикурив сигарету, делает затяжку, все еще дрожа. Сколько же он выпил? С ужасом насчитываю шесть пустых бутылок виски… ― Я это понимаю, ― тихо произносит он. ― Понимаю, но не хочу верить в это. Я не хочу это принимать. Она не должна была поступать так со мной… с нами. Я все для нее делал, понимаешь? Все. ― Богдан, ― подхожу к юноше, ― я понимаю, о чем ты говоришь. Но ее уже не вернуть. Я виню уже который день себя в том, что я не была с ней рядом последнее время, не уделяла ей должного внимания. Я ненавижу себя за то, как к ней относилась… но, ― посреди горла встал комок, а из-за слез все снова плывет перед глазами. ― Но она бы не хотела, чтобы мы винили себя в ее смерти. Она хотела и хочет, чтобы мы продолжали идти вперед. Она всегда будет рядом с нами, пока мы будем помнить о ней. А мы будем. Потому что такие, как она, не забываются. Никогда. ― Я уже много раз крутил у себя это в голове, Нел, ― шумно вздыхает Неридов. ― Но я ничего не могу с собой поделать. Прошло всего лишь пару дней. И я нескоро оправлюсь от этой потери, ― качает головой. Он переводит на меня свой затуманенный от алкоголя взгляд. ― Я не поеду на похороны. Я просто не смогу. ― Ты сможешь. Знаешь, я с ней попрощалась два дня назад, когда ездила к ней. Знаешь, каково это ― видеть человека, который буквально день назад улыбался и смеялся вместе с тобой? Который желал тебе спокойной ночи и доброго утра? Который был для тебя единственным близким человеком в этом гребаном мире, полном предательства, боли, лжи и обмана? А потом видеть его мертвым. Конечно, ты это знаешь. А знаешь ли ты, каково это ― видеть его на следующий день, одетым в чистую одежду, опрятным? Таким, каким он был всегда? И вот тебе кажется, что он просто спит и вот-вот проснется, но черта с два! Ты просто сидишь возле него четыре часа и рыдаешь в подушку, понимая, что твои мольбы никто не услышит и уж точно не выполнит. Нет. Этого ты не знаешь. Зато это знаю я. И ты обязан попрощаться с ней, потому что это последний раз, когда ты сможешь взглянуть на нее. Понимаешь? Он стоит и буравит меня своими черными задумчивым глазами, словно вникая в то, что я ему выпалила на одном дыхании, после чего кивает и, затушив сигарету, направляется в сторону ванной комнаты. ― Я буду готов через двадцать минут, передай ребятам, хорошо? ― отстраненно произносит он и закрывает дверь. Сделав глубокий вдох, выхожу из комнаты и направляюсь к выходу с территории школы. ― Ну что? ― увидев меня, Алекс сразу же набрасывается на меня с вопросами. ― Он поедет? Как он вообще? Меня он даже не слушал. ― Он поедет, ― киваю я, бросив взгляд за спину своего оппонента и встретившись взглядом с серыми глазами, смотрящими на меня с высокомерием. Внутри все переворачивается, а на душе скребут кошки от обиды и досады. ― Сказал, что скоро будет готов, ― и направляюсь в сторону машины. ― Он вообще сможет дойти? ― слышу язвительные нотки в голосе Белова. ― Судя по количеству выпитого им за пару суток алкоголя, мне вообще удивительно, как он еще живым остался. ― Всем насрать, что тебе интересно, Белов, ― огрызаюсь в его сторону и, открыв дверь машины, только хочу сесть туда, как вдруг меня хватают за руку и разворачивают к себе. ― Ты что себе позволяешь? ― рычит он мне в лицо, на что я лишь закатываю глаза. ― Ничего такого, чего не позволяешь себе ты. Пусти, мне больно, ― цежу я сквозь зубы последние два слова, как только Олег начинает сжимать мои запястья. ― Ты страх потеряла, Каменская? ― Не веди себя, как мудак, которым не являешься, ― понизив голос, произношу я. ― Никому эта показуха не нужна, мне уж в первую очередь. Потому что, как минимум, я знаю, какой ты на самом деле, а как максимум, мне плевать на твои понты. Иди рисуйся перед своей шлюхой, ― вижу обомлевшее на секунду лицо Белова, что доставляет мне невероятное удовольствие. Не так уж часто я могу дать отпор Олегу, поэтому я горжусь собой еще сильнее. Однако в следующе мгновение его лицо искажается от ярости, и он уже вот-вот начнет на меня орать, как обычно, как вдруг его хватают за руку, тем самым заставляя меня отпустить. ― Белов, руки свои распускать в другом месте будешь, ― поднимаю глаза и вижу Богдана, который держит Олега за руку. ― Поехали, ― и, отпустив его, садится в машину. Светловолосый парень бросает на меня слегка ошеломленный взгляд, но, не сказав ни слова, садится за руль. Как может такое происходить? Как может человек, буквально два дня назад так страстно, но в то же время нежно целовавший тебя, смотрящий на тебя любящими глазами, сейчас быть таким холодным, отталкивающим от себя, причиняющим боль? Я не понимаю. Как мы можем, чуть ли не занявшись любовью тогда, ругаться и огрызаться друг с другом сейчас?

***

Вот она лежит. Прямо передо мной, в такой неистовой близости, что хочется коснуться ее фарфоровой кожи, ее густых черных волос. Хочется просто вечно смотреть на нее. И верить в то, что она вот-вот проснется. Но ты снова сталкиваешься с этой разрушающей твой мир реальностью, вспоминая, как совсем недавно ты держал ее обездвиженную руку в своей, припадал к ее неподнимающейся груди, в которой уже не бьется сердце. Снова слезы. Поднимаю глаза и вижу перед собой женщину, безумно напоминающую Сашу. Такая же светлая кожа, такие же черные волосы, те же голубые глаза. Мама. Я и не знала, как она выглядит. Теперь понятно, в кого Саша была такой красавицей. Женщина не убирает платка от лица, вытирая стекающие по лицу слезы. Не могу смотреть на это. Опускаю глаза и понимаю, что перед ними все начинает расплываться. Чувствую, как меня кто-то приобнял за плечо. Я знаю, кто это, но не буду поднимать взгляд. Начинаю дрожать, а коленки предательски подкашиваться. Почему все это происходит? Зачем все это? В который раз ловлю себя на мысли, что жить не хочется. Не знаю, сколько прошло времени прежде, чем гроб опустили в яму, каждый подошел и попрощался с Сашей, бросив горсть земли туда, прежде, чем шатающейся походкой туда подошел Богдан. Кажется, перед выездом из школы, он выпил еще… Он что-то тихо шепчет и, смахнув рукой слезу, бросает горсть земли в яму. После чего встает, но что-то происходит, и он начинает шататься еще сильнее прежде, чем падает без сознания. ― О Боже, ― прикрываю рот ладонями и бросаюсь к юноше, возле которого столпилось достаточно людей. ― Боже, что на этот раз?

***

Прошла неделя. Я не живу, я существую. Я пытаюсь предпринять какие-то попытки, чтобы справиться со всем этим, но все тщетно. С Богданом все более или менее в порядке, все-таки алкоголь не шутки. Я даже не была особо удивлена, когда ему поставили диагноз ― алкогольное отравление. Если бы врачи видели, сколько он выпил… Я пару раз съездила к нему в больницу, сейчас он выглядит уже лучше, что не может не радовать. Больше за пределы школы я не выезжала. На большинстве уроков я не появляюсь. Сейчас на меня напала жуткая апатия. Постоянно мучает бессонница. Мне страшно оставаться здесь. Я осталась одна наедине с этим миром. И даже Олег отвернулся от меня, снова. За окном ночь. Сижу на подоконнике, пождав под себя ноги, и выдыхаю воздух в холодную морозную ночь. Внутри меня еще теплится надежда на то, что он придет, несмотря на то, что уже три часа ночи. Внутри меня осталась только эта надежда. Надежда на то, что я еще кому-то нужна. Больше во мне не осталось ничего. ― Олег, пожалуйста, ― я смогла уговорить его отойти и поговорить со мной. И вот мы снова стоим здесь, под лестницей, где однажды он спас меня от Юрия Анатольевича. ― У меня здесь больше никого не осталось. Только ты… ― на глазах снова слезы, а он смотрит на меня так холодно, что по телу бегут мурашки. ― Каменская, мне плевать, понимаешь? ― Я не верю тебе! ― восклицаю я и топаю ножкой. ― Каменская, что тебе от меня нужно, а? Я к тебе не вернусь. Тебе еще не надоело стелиться передо мной? Его слова режут, как самый острый нож. От них мне становится очень больно. Юноша довольно усмехается, в привычной для него манере, и, бросив на меня очередной презрительный взгляд серых глаз, разворачивается и направляется к выходу, но я догоняю его и, споткнувшись, падаю на колени, успев ухватиться за край его толстовки. ― Олег, умоляю. Мне страшно. Страшно закрывать глаза, каждый раз я вижу ее и тот день, ― голос дрожит, собственно, как и я сама. ― Пожалуйста, если в тебе осталось хоть что-то человечное, приди сегодня ночью ко мне, очень тебя прошу. Иначе же моя надежда потухнет навсегда, и я не знаю, что сделаю… Чувствую прикосновение его ладони к моей и поднимаю голову. Он лишь качает головой и, сдернув с себя мою руку, уходит. Бросив только одно: ― Лучше не стоит, Каменская. И он не пришел. Слезы снова наворачиваются на глаза. Я устала плакать. Я так больше не могу. Мои силы иссякли. Я больше не могу бороться. Я слаба. Я не могу больше оставаться в этих четырех стенах. Я словно в камере собственных больных чувств, ядовитых мыслей и слез, обжигающих мои щеки с каждым разом все сильнее и сильнее. Дрожащими руками набираю номер. ― Алло? ― слышится сонный и взволнованный голос на том конце провода. ― Нелли, с тобой все в порядке? ― Нет, ― шепотом отвечаю я. ― Забери меня отсюда, мама, я так больше не могу, ― и поток слез хлынул из моих глаз.

***

Меня здесь больше ничто не держит. Ничто. И никто. Иду по коридору женского общежития, везя за собой чемодан со своими скудненькими пожитками, которых за семь лет, оказалось совсем мало. Всего лишь пара коробок, которые мне услужливо помог донести до маминой машины Алекс, и один-единственный чемодан. Мама стоит возле машины, читая какие-то бумаги. Видимо, мои документы. Я знала, что директриса не будет особо по мне скучать. ― Милая, ― мама взволнованно смотрит на меня, ― послушай… ― Мам, давай попозже все обсудим, пожалуйста? Просто поскорее уедем отсюда, ― на что та лишь кивает в сторону машины, давая мне знак садиться. Открыв дверь черного Мерседеса, ставлю одну ногу в салон и бросаю последний взгляд на эту адскую школу, в которой мне пришлось столько всего пережить за последние месяцы. Столько всего, что вымотало меня и забрало все жизненные силы. Сморгнув слезы, даю себе обещание, что больше я плакать не буду. Я стану сильнее. Я пройду через все это. Даже без тебя, Олег… Боковым зрением замечаю какое-то движение и на автомате поворачиваю голову. И вижу бегущего по каменной очищенной от снега дорожке Белова, одетого в джинсы, кроссы и одну лишь футболку. Он что-то кричит, но я не слышу ничего. ― Прощай, Олег, ― тихо говорю я и сажусь внутрь, после чего машина медленно трогается, навсегда увозя меня из этого чертового места. Прощай.