Заставь себя жить

А ночь сегодня спокойная. Спокойнее, чем обычно: ветер не воет, снег не идет, а небо настолько прозрачное, что, кажется, видны звезды всей Вселенной. Выдыхаю горячий воздух из легких и зажмуриваюсь, пытаясь перебороть дрожь в коленках и забыть о сворачивающихся от страха и волнения внутренностях. Слышу тихий скрип снега под ногами, ровное дыхание идущей рядом Евы и стук собственного сердца, отдающийся гулом в голове. И эти столь ненавязчивые и естественные звуки, которые я бы никогда не заметила в любой другой день, сейчас настолько давят на уши, что хочется рухнуть на землю, вцепиться руками в волосы и протяжно выть. Если бы пару месяцев назад мне кто-нибудь сказал, что я посреди ночи пойду в стены школы, чтобы порыться в документах и рабочем столе директрисы, я бы просто-напросто пропустила это мимо ушей и даже не посмотрела в сторону этого человека, посчитав, что у него крыша поехала. Однако, услышав эту идею пару дней назад, я не сочла ее безумной, а даже наоборот — одной из самых рациональных мыслей, посетивших наши головы в последнее время, ибо план «Перерыть всю библиотеку в поисках улик» благополучно провалился за неимением там больше никаких документов, расписок и смет, сколько бы мы не сидели и не рылись в пыльных книгах. Зато Ирина Викторовна решила, что наше поколение не настолько потеряно, раз мы кучу времени проводим с Толстым, Некрасовым и Достоевским. Если бы вы знали, Ирина Викторовна, если бы вы только знали, что, возможно, судьба наша уже предрешена, что спасти нас не в силах никто, кроме нас самих. Только бы еще знать, как это сделать… — Привет, — здоровается за углом школы Ева с Алексом и Димой, а я лишь машу рукой в знак приветствия. Саши сегодня с нами нет, очередной припадок… Прикладываю руку к еще пылающей от удара щеке и шумно сглатываю. За последние пару недель это первый срыв, свидетелем которого я была. И это было действительно страшно, страшно до такой степени, что я была парализована и не могла ничего предпринять, а просто смотрела на то, как один из моих самых близких людей бьется в истерике, рыдает навзрыд и сквозь слезы смеется. И даже пощечина, которую она мне дала, будучи в забытье, не была настолько болезненной, чтобы я смогла забыть хотя бы на долю секунды о своих душевных терзаниях. И я не знаю, что бы делала, если бы не зашедший в нашу комнату Богдан, который и остался с ней. Который, я уверена, сумел привести ее в чувства, а сейчас прижимает к себе и тихо шепчет на ухо, что все хорошо. Саша говорила, что он часто так делает. Богдан никогда не поднимал на нее руку, ей хватало лишь его прикосновения, чтобы очнуться и вернуться в реальность. Наверное, подруга, в самом деле, его любит, даже несмотря на то, что еще ни разу не говорила об этом. — Принесла? — бросается на Еву Дима, на что та лишь кивает и трясет перед его носом связкой ключей. — Ты стащила у нее все ключи? — смотрит на нее парень очумевшими глазами, на что Архипова лишь крутит указательным пальцем у виска. — Я хоть и блондинка, — она показательно поправляет осветленные волосы, — и немного не в себе, — слышу в ее голосе нотки иронии, отчего сердце у меня сжимается: девушка уже настолько свыклась с мыслью о том, что она никогда не сможет быть нормальной, и ее психика практически разрушена, что даже пытается пошутить на эту тему. Однако вижу, как лицо Димы в миг мрачнеет, а в его глазах столько печали, что мне хочется крепко-крепко его обнять и пожалеть, — но я не настолько тупая, чтобы рисковать. Это дубликат, не переживай, — и, подмигнув, кивает в сторону школы. — Ну, что? Идем, шпиёны? — тонкие губы трогает улыбка. — Куда собралась, жена агента ноль-ноль-семь? — с интересом спрашивает Алекс. — Тебя охрана, видимо, не особо волнует, да? — на что Ева поникает и опускает взгляд. — За мной, — пальцем манит он нас на задний двор школы, где подсаживает Диму, который по габаритам всегда был самым мелким среди парней, на плечи, а он в свою очередь аккуратно толкает окно, и то, к моему удивлению, открывается. Разве эти окна возможно открыть? Сколько себя помню, за все семь лет, которые я провела в этой чертовой школе, их не отворяли ни разу. — Ловкость рук и никакого мошенничества, — усмехается Леша, заметив мой озадаченный взгляд. — А камеры? — нахмурившись, спрашиваю я, вспомнив, что те развешаны по всей школе. — Муляж, — фыркает Ева, которая уже забралась в школу. — Работают только на входе и въезде в школу. Я узнавала. И нет, Соколов, я не спрашивала у тети, — прикладывает указательный палец к уже открывшимся губам юноши, чем вызывает у него улыбку. Киваю. Подхожу к Алексу, который с легкостью подсаживает меня, и в следующую секунду Соколов хватает меня за вытянутые вверх руки и помогает забраться на подоконник. В школе тихо настолько, что я слышу собственные шаги, хотя все мы сняли обувь и верхнюю одежду, чтобы меньше шуршать и не топать. Однако не думаю, что это следовало делать, ибо охранники спят сто процентов — делать им нечего, кроме как всю ночь сидеть и глаз не смыкать. Уверена, что они думают: «Да кому нужна эта школа? Это же не банк». Хотя, как по мне, так это отличный банк подопытных кроликов. — Соколов, слоняра, — шипит Ева, как только Дима чуть не падает, споткнувшись о ступеньку. Тот лишь чешет затылок и самодовольно улыбается, словно мартовский кот. — Только давай без твоих пошлятских комментариев, — закатывает та глаза и достает ключи, сразу же открыв дверь канцелярии. — Мы тут и так с огнем играем, — и, шумно сглотнув, заходит сразу же в кабинет директрисы. — Свет не включаем, — шепчет Алекс, включая тусклый маленький фонарик, раздав похожие каждому из нас. — Так, я — за комп, — кивает он в сторону стола, — а вы — в архив. Только все оставляем так же, как и было, Дим, — укоризненно смотрит на друга, а тот лишь отмахивается и, включив приглушенный свет, направляется в небольшое помещение, жестом руки давая знак, чтобы я шла за ним. Ева же устраивается рядом с Алексом и начинает перебирать бумаги, лежащие на столе родственницы. Смотрю на нее, и сердце сжимается. Как эта женщина могла поступить так с родной племянницей? Хотя что уж там говорить, если родная мать подписала дочери смертный приговор, о какой тете вообще может идти речь? «Мне уже девятнадцать лет, и я вправе сама распоряжаться остатками своей жизни, которую вы же с мамой и загубили!» В голове всплывают слова Евы, сказанные тогда, в этом кабинете, и мне становится невыносимо тоскливо. Ей всего девятнадцать, а она уже смирилась с тем, что скоро умрет… Не физически, а морально. И это гораздо хуже. Помню, как однажды перед сном Саша сказала слова, которые врезались в мою память, кажется, кровавыми буквами: «С каждым днем частичка меня умирает. И я уже ничего не могу сделать, процесс запущен. Вот что действительно страшно. И как бы я ни старалась, я бессильна». — Не смотри так на нее, — шепотом говорит Дима, заметив, что я перестала ковыряться в папках и уставилась на блондинку, — не надо. Она гораздо сильнее, чем ты думаешь, — вздох. Поворачиваюсь к парню, который бросает на нее беглый взгляд с толикой грусти, и так же тихо спрашиваю: — Дим, тебе она нравится? — видимо, этот вопрос застает парня врасплох, и он на секунду замирает, после чего проводит рукой по взъерошенным волосам и кивает. — Я не трахаю девушек, которые мне не нравятся, — пожимает плечами, а я морщусь от столь грубого ответа. Тем более, что касается он Евы, которая для меня не самый последний человек, хоть и подругой ее назвать можно с большой натяжкой. — Морщины будут, — треплет он меня по волосам и снова утыкается в папку, перелистывая файлы с документами. — Нас с ней связывает не только эта история и секс, ты не думай, — продолжает Соколов, а я впитываю каждое его слово, как губка, — но мы не вместе. Об этом тоже не думай, — поднимает вверх указательный палец. — У меня есть еще девушки, кроме нее. Но они так, на одну ночь, — интересно, с каких пор мы с Димой стали друзьями, чтобы он мне так душу изливал? — И Ева о них знает. — Тогда что же еще вас связывает? — срывается у меня с языка, а я даже предположить не могу, какой ответ меня ждет. Этот парень хоть и был всегда дружелюбно настроен ко мне, но по сути я о нем совершенно ничего не знаю, за исключением того факта, что он меняет девушек чаще, чем носки. — Как и у Саши, у нее бывают припадки. Обычно она переживала это в одиночку, в последнее время — со мной. И для нее это много значит, — закрывает папку и садится на корточки, чтобы взять следующую. — А для тебя? — А для меня Ева — самая необычная девушка, которая у меня когда-либо была. Наверное, именно поэтому она до сих пор со мной, хоть мы и состоим, так сказать, в свободных отношениях, — задумчиво отвечает Соколов. Никогда бы не подумала, что этот парень может говорить о своих чувствах и высказывать свои мысли так открыто, считай, незнакомому человеку. — И, наверное, поэтому мне сложно видеть то, как с каждым днем она умирает у меня на руках, — и его голос срывается, хотя юноша и так говорил шепотом. Безумно жалко ребят. Жалко настолько, что хочется просто вырвать сердце из груди, чтобы так не болело, чтобы вообще забыть о том, что такое человечность… Ведь от этого внутри все сворачивается, а состояние такое, словно тебя порубили на маленькие кусочки, но ты это все равно чувствуешь. Мне страшно терять кого-либо из них. Вся эта история заставила меня открыться этим ребятам, привязаться к ним, быть настоящей. Заставила меня жить и бороться за эту жизнь. Выбила из меня толику той инфантильности, с которой я ко всему относилась. Отчасти я рада, что так вышло, но с другой стороны… Смотрю на Диму, после — перевожу взгляд на Еву, которая, заправив прядь за ухо и фыркнув, перебирает документы, пробегаясь по тексту взглядом. Порой мне кажется, что не случись всего этого, у них могло бы что-то получиться. Но, думаю, Соколов просто боится привязаться к ней, а потом потерять. И перед глазами сразу же всплывает образ Богдана, который вопреки состоянию Саши все равно с ней. Все равно рядом, помогает и делает все возможное, чтобы та продолжала бороться и не сдавалась. И почему-то мне кажется, что ему гораздо сложнее, чем ей. Беру очередную папку и начинаю листать, как вдруг мне на голову падает что-то тяжелое, отчего я вскрикиваю и хватаюсь за затылок, подняв грозный взгляд на Соколова, который виновато улыбается, обнажив белоснежные зубы. — Извини, Нел, — пожимает юноша плечами. — Она сама упала, когда я тянул за другую папку. Недовольно фыркаю и сажусь на пол, собирая выпавшие документы и засовывая их в файлы, как вдруг мне на глаза попадается одна очень интересная бумажка с заголовком «Способы применения и дозы. Эффект». Сглатываю и начинаю быстро читать текст, приходя в ужас с каждым новым прочитанный словом, не желая верить собственным глазам. Пожалуйста, пусть это будет страшный сон, умоляю. Закончив, замираю, а на моем лице всего лишь одна-единственная эмоция — ужас. А внутри меня все леденеет… Она пила даже больше, чем положено для того, чтобы полноценно разрушить себя. Тогда какие же цели преследовал ее отчим? Зачем пичкал ее таблетками в три раза больше позволенного? Лист выпадает у меня из рук, а сама я падаю с корточек на задницу и начинаю прерывисто дышать, чем привлекаю внимание ребят, которые сразу же срываются с места и бегут ко мне. — Нел, ты чего? — Ева кладет руки мне на плечи, прижимая меня к себе. — Что-то нашла? — но Алекс уже поднимает бумагу и быстро пробегает написанный текст глазами, тяжело вздохнув. — Ев, сколько таблеток в день ты пила? — девушка хмурится и с прищуром смотрит на него, пытаясь понять, прикалывается он или нет. — По одной через день, — в итоге отвечает она. — И по времени сколько ты их пила, прежде чем все это… — юноша на секунду запинается, видимо, не зная, как правильно сформулировать «странное» поведение девушек, — началось? — Больше полугода, — уже недовольно говорит Архипова и выхватывает у него бумажку. — Потом начала падать в обмороки, потом припадки, а не «все это», — передразнивает его, заставляя Лешу слегка смутиться и опустить глаза в пол. — Заебись, — она кидает инструкцию на пол, — я тебе это рассказала бы и без этой фигни, — раздраженно произносит она, как вдруг Дима ее перебивает: — Ребя-я-т, — тянет медленно он, и мы все поворачиваемся к нему. И вот такое лицо Соколова я еще никогда не видела. Лицо, искаженное от ужаса. — Кажется, тут полный пиздец. — Что там?! — хором спрашиваем мы, вскочив на ноги и подлетев к парню, как мухи на мед. И тут уже у всех нас лица бледнеют от ужаса.

***

Иду по коридору общежития, гнетущая атмосфера которого заставляет кутаться в шарф все сильнее, а неумолимая и бьющая по всему телу дрожь — шумно и прерывисто дышать. В здании тепло, но озноб пробрал меня до самых костей еще там, в кабинете директрисы, как только я увидела эту злосчастную бумажку, найденную Соколовым. Мне страшно. Что еще придумали эти люди? Новый проект, новые таблетки, судя по составу, но зачем? Какую цель они собираются преследовать на этот раз? Неужели они хотят с их помощью просто-напросто убить нас? Благо, с химией у меня всегда было все в порядке, поэтому, проведя мысленный эксперимент и прикинув, что к чему, я примерно представила, какая реакция у них получится, и что будет, если человек станет это употреблять. Медицинский, жди меня. Все-таки не зря я столько времени убивала на химию и биологию. Надо будет разобраться с этим завтра, как только высплюсь и смогу нормально соображать. Сжимаю в руке копию документа и тихо открываю дверь комнаты, в надежде, что не разбужу подругу. Только вот передо мной предстает совершенно иная картина: вместо спящей Саши я вижу сидящую под столом девушку, лицо которой спрятано в ладонях, а плечи вздрагивают от тихих всхлипов. В одно мгновение включаю свет в комнате и подбегаю к подруге, садясь на пол рядом с ней. Девушка поднимает на меня взгляд, полный отчаяния, боли, тоски и горечи, словно она только что потеряла весь смысл жизни. В тусклых голубых глазах, которые уже давно потеряли задорный огонек, стоят слезы, а по бледному исхудалому лицу размазана тушь и тени. Саша издает очередной всхлип и кладет голову мне на плечо, а я всем телом чувствую, как она дрожит. И через несколько секунд она начинает содрогаться в рыданиях, обхватив мою шею и крепко прижимаясь ко мне, а я лишь поглаживаю ее по спине и спутанным черным волосам и шепчу на ухо какие-то успокаивающие слова. Внутри меня все разрывается на сотни маленьких кусочков от осознания того, что я бессильна, что я не могу ей помочь. От того, что я не знаю, что здесь произошло несколько часов назад… И мне даже страшно предположить, что могло довести одного из моих самых близких людей до такого состояния. Если Богдан сделал что-то не так, то я собственными руками его придушу, несмотря на то, что один его взгляд выбивает воздух из моих легких. — Саш? — тихо зову я подругу спустя полчаса, когда мы уже сели на кровать, и девушка более или менее успокоилась. Хотя изредка вздрагивающие плечи и тихие всхлипы не укрываются от моего внимания. — Мы… — начинает она, сделав маленький глоток воды потрескавшимися губами, — расстались, — на выдохе говорит она и устремляет немигающий взгляд в стену, а я даже не знаю, как реагировать на ее слова. Поверить не могу в услышанное, да и, честно говоря, в голове не укладывается. Ну, не может человек, который смотрел на нее так, как это делал он, бросить ее сейчас. Он просто-напросто не смог бы оставить ее одну. Только не сейчас. — Точнее, — запинается Саша и нервно заправляет прядь волос за ухо, — это я его бросила, — и опускает голову, закусив нижнюю губу. — Что ты сделала? — мои глаза лезут на лоб после услышанных слов, а я начинаю задыхаться то ли от возмущения, то ли от негодования. Сразу же вспоминаются ее слова о том, что он — тот, кто ей действительно нужен, картины и эпизоды, как она пыталась обратить на себя его внимание, ее поведение рядом с ним. И то, как она смотрела на него каждый раз, когда он был рядом. Не могла она этого сделать. Уж точно не в здравом уме и трезвой памяти. Она не могла. — Я не верю, — отрицательно мотаю головой и выставляю руки в обороняющемся жесте. — Зачем? — резко встаю, увидев ее безразличный взгляд. — Он ударил меня. Только после этого, — Саша кладет руку на щеку, — я смогла прийти в себя. Нел, это конец, — шумно вздыхает и, открыв ящик тумбочки, достает сигарету и прикуривает ее. А я просто стою и молча смотрю на подругу, которая делает несколько затяжек подряд и выдыхает дым кольцами. — Не смотри на меня так, — поднимает на меня взгляд голубых глаз, — это полный пиздец, слов других я подобрать просто не могу. Нел, — сейчас она выглядит такой уставшей и несчастной, что сердце внутри меня сжимается, словно она маленький щеночек, которого бросили под проливной дождь. И я вижу в ее взгляде бескрайнее одиночество, — я не переживу, если он сам уйдет от меня. Я стала все чаще впадать в забытье, и каждый раз мне все сложнее выйти из него. Сегодня была последняя капля. Я так больше не могу, — девушка бросает окурок на пол и падает на кровать, прижав ладони к глазам, видимо, пытаясь сдержать очередной поток слез. — Я устала, — бросает Саша, после чего отворачивается к стене и, закутавшись в одеяло, дает мне всем своим видом понять, что разговаривать сейчас не намерена. А меня словно окатили ведром ледяной воды. Это было последнее, что я могла ожидать. А в ее словах я услышала нотки безысходности, словно вот-вот, и она сойдет на своей конечной станции. Словно вот-вот, и все это закончится. Саша закончится. И от своих мыслей мне становится невыносимо тошно, внутри все просится наружу, а мир вокруг начинает водить хоровод. Подхожу к своей кровати и, даже не снимая одежду и обувь, падаю на нее и закрываю глаза, сразу же выпадая из реальности. Слишком много информации за сегодня. Слишком много душевных переживаний и терзаний. И слишком мало того, рядом с кем я могла бы чувствовать себя защищенной. Словно я стою на пустыре, а вокруг меня летают коршуны в ожидании того, когда из меня вытечет последняя капля жизни, чтобы я рухнула на землю без чувств и предоставила им сытный обед. И мне снова снится сон. Тот самый сон, от которого кровь леденеет в жилах, и который раз я его не смотрю, я хочу заплакать и убежать, но я упорно иду к той самой двери, чтобы в следующее мгновение услышать чей-то истошный вопль и оказаться в тускло освещенной комнате общежития, в котором, как и всегда, стоят две кровати, шкаф, письменный стол и кресло. И я снова чувствую обнаженной кожей ступней что-то липкое и теплое, обволакивающее мои ноги и сочащееся из-под двери ванной. Я знаю, что меня ждет там, прекрасно осознаю, что сейчас меня вывернет наизнанку, но я все равно открываю эту грёбаную дверь. И опять вижу эту картину, отчего застываю на месте и открываю рот в немом крике. Ком застрял посреди горла, не давая воздуху покинуть легкие, заставляя меня задыхаться, а кровь гулом бьет в ушах, отчего чувствую, что вот-вот оглохну. Падаю на колени и, вцепившись в волосы, пытаюсь отвести взгляд от истекающей кровью девушки, которая лежит в ванной, но все мои попытки тщетны. Все та же неведомая сила заставляет меня смотреть на то, как жизнь покидает тело моего самого близкого на свете человека, а я беспомощна и ничего не могу с этим поделать. Словно на меня надеты оковы, из которых выбраться мне не под силу, отчего хочется протяжно выть и скулить, как побитая собака. Только вот слова застряли в глотке. Мысленно молю Бога о том, чтобы этот ужас наконец-то закончился, а все эти кошмары покинули меня и мои сновидения. Я так больше не могу. Я боюсь ложиться спать по ночам, прекрасно осознавая, что мне предстоит пережить и увидеть. И привыкнуть к зрелищу смерти своего лучшего друга невозможно, как бы я ни старалась. Чувствую чьи-то руки на своих плечах, слышу отдаленно знакомый голос, зовущий и вырывающий меня из этой параллельной реальности, и я с трудом, но все-таки заставляю себя открыть глаза и встретиться с обеспокоенным взглядом Саши, которая смотрит на меня с волнением. — Нелечка, — тянет она, — ты что людей так пугаешь, — качает головой, а я вижу на ее исхудалом лице следы бессонной ночи — мешки под красными и опухшими от слез глазами. Чувствую запах сигаретного дыма, отчего слегка морщусь. — Извини, — хриплым после сна, если это можно таковым назвать, голосом произношу я и принимаю вертикальное положение. — Видимо, я тебя отвлекла от очень важного занятия, — с усмешкой смотрю на один ненакрашенный глаз, отчего та бьет меня слегка по плечу и выдавливает из себя слабую улыбку. Встаю с постели и, взяв из шкафа чистую одежду, направляюсь в ванную, уже мечтая о том, как теплые струи воды вернут меня хоть немного к жизни, чтобы дотопать до школы и отсидеть там целых шесть уроков. Порой мне хочется послать все это к чертям собачьим, свернуться калачиком под одеялом и уснуть навсегда, чтобы видеть, как маленький пони бегает по молочным берегам и ловит каких-нибудь бабочек. А на деле: я всего лишь выйду из ванны, возьму копию этого документа, а после уроков снова соберусь где-нибудь с ребятами, чтобы решить, что же делать дальше. Столько вопросов, на которых нет ответов, которые мы отчаянно пытаемся найти. Но, к сожалению, от этого вопросов и страхов становится только больше. От каждого шороха в последнее время я вздрагиваю, от каждого неожиданного прикосновения меня бросает в дрожь, а мы словно ходим по лезвию ножа, отчаянно пытаясь удержаться и не сорваться в бездну. Высушив непослушные вьющиеся волосы, выхожу из душного помещения и ловлю на себе взгляд подруги, которая сидит на балконе и выдыхает шелковый дым в морозное зимнее утро. — Тебе мама звонила, — кивает в сторону кровати, на которой лежит телефон. — Я сказала, что ты в ванной и перезвонишь, — Саша отворачивается и смотрит на покрытые снегом макушки деревьев. Сегодня на ней надета красная шифоновая рубашка и плиссированная черная юбка чуть выше колена, а на ногах — высокие сапоги на платформе, которыми она оперлась о рамку окна, тем самым задрав юбку донельзя. — Саш, можно вопрос? — Я не хочу о нем говорить. Все остальное спрашивай, — резко бросает та, а я в ней уже не узнаю свою подругу. Она настолько не хочет показать, как ей плохо, что даже от меня закрывается? Хотя вчера… боюсь, что ей сейчас слишком тяжело. И подобное решение, как расставание с Богданом, наверное, высосало из нее последние силы. Мне настолько невыносимо видеть ее в таком состоянии, что я готова забрать все ее боли и горести, нести этот крест вместо нее, лишь бы она снова улыбалась так же искренне, как тогда, при нашей первой встрече. Чувствую, как на глаза наворачиваются слезы, и начинаю быстро моргать, лишь бы она не увидела меня подавленной. Только этого ей не хватало — за меня переживать, а я знаю, что Саша поступит именно так. Беру с вешалки куртку и хватаю с пола рюкзак. — Ну, что, идем? — спрашиваю, как только окурок оказывается выброшенным в окно, на что получаю утвердительный ответ, после чего девушка спрыгивает с подоконника и, тряхнув копной густых черных волос, поправляет юбку и, взяв сумку и куртку, направляется к выходу за мной.

***

Литература середины двадцатого века это, конечно, очень занимательно, но не настолько, чтобы у меня было какое-либо желание остаться после урока у нашей учительницы и послушать темы необязательных сочинений, которые она диктовала тем, кому было бы неплохо исправить оценки, несмотря на то, что сейчас только лишь начало новой четверти, однако есть у меня в классе такие кадры, которые уже успели пересрать себе всю картину. Честно говоря, голова у меня уже настолько трещит от всех этих уроков, что мне хочется прогулять последний. А точнее — проспать. Но, к сожалению, совесть мне не позволяет этого сделать, учитывая, что сейчас у нас химия, и рисковать я не хочу: мало ли, когда приду на следующее занятие, то не буду ничего понимать совершенно. Было бы грустно, учитывая, что именно этот предмет я собираюсь сдавать на ЕГЭ, о котором я, мать его, совершенно не думала — как-то все время было не до этого. Сижу за своей излюбленной последней партой, подперев подбородок рукой и рассматривая потолок, словно найду там ответы на все волнующие меня вопросы, как вдруг перед моим носом кто-то щелкает пальцами, тем самым обращая внимание на себя. Хмурюсь и перевожу взгляд на сидящего на передней парте Лешу, который с интересом смотрит на меня и улыбается. Киваю, мол, «что-то случилось»? — Хватит в облаках витать, урок начался, — юноша кивает в сторону вошедшей в кабинет Маргариты Александровны. — Кстати, Олег спрашивал, почему у тебя телефон недоступен, — задумчиво говорит он и удивленно смотрит на меня. — В смысле? — вскидываю брови вверх и сразу же начинаю рыться в сумке в поисках телефона. Отлично, звонил Белов, а мой телефон творит какую-то херню, м-да, ничего не скажешь. Качаю головой и шумно вздыхаю. Забыла поставить его на ночь на зарядку, и он сел. Молодец, Каменская, слов нет, одни эмоции. И весь урок я занимаюсь только тем, что гноблю себя вместо того, чтобы, например, слушать учителя и пытаться разобраться в новой теме. Кажется, у меня едет крыша. Звонок. Да ладно? Прикладываю ладонь ко лбу, делая «фейспалм», как только понимаю, что, даже присутствуя на уроке, я не услышала ни одного слова, погрузившись полностью в себя и свои мысли, каждую секунду вспоминая взгляд, прикосновения, легкие поцелуи и слова Олега. Вспоминая его образ и запах. Влюбленная дура, сказать больше нечего. Вдруг передо мной садится светловолосая девушка, и я перевожу на нее взгляд, пытаясь сфокусироваться, чтобы в следующее мгновение понять, что это Полина. Девушка смотрит на меня слегка обеспокоенно, а голубые глазки бегают из стороны в сторону, словно она чего-то опасается. Встретившись со мной взглядом, опускает голову и тихим, каким-то виноватым голосом произносит: — Нелли, мы можем поговорить? — и сцепляет руки в замочек. — Нам не о чем говорить, — беспристрастно отвечаю ей, закинув тетрадь с учебником в рюкзак. — Уж точно не после того, как ты со мной поступила, Полин, — вздрагивает от упоминания мной своего имени, но в глаза мне смотреть не решается. — Пожалуйста, — не голос, а дрожащий писк. Неужели у нее что-то случилось? — Мне очень нужно поговорить с тобой. Прошу, — вскидывает голову и устремляет на меня взгляд, полный мольбы, отчего сердце сжимается. — Хорошо, пойдем, — киваю я, вставая со стула и выходя в коридор. — Так что случилось? — спрашиваю ее, как только мы заходим под лестницу — единственное место в этой школе, где можно поговорить в тишине и побыть наедине. Не самые приятные воспоминания, связанные с этим местом, всплывают у меня в голове, отчего меня передергивает, как только мысленно ощущаю прикосновения Юрия Анатольевича и его мерзкий поцелуй. От этого чувства хочется вывернуться наизнанку, а потом залезть в ванну и мочалкой оттереть от себя эту грязь. — Прости меня, — еле слышно произносит она, — пожалуйста. Я ужасна. — Что ты имеешь в виду? — сдвигаю брови к переносице и скрещиваю руки на груди. Сейчас от нее не осталось и следа той Полины, которую я помню. Общение с Олей не пошло ей на пользу, она просто раздавила Волкову морально, заставив ту засунуть свое «Я» глубоко и надолго себе же в зад. Собственно, мне все равно. Полина поступила со мной так, что я была на грани того, чтобы снова замкнуться в себе и перестать доверять людям. И, наверное, если бы тогда Олега не было рядом, так бы оно и было. — Все, что… — и тут ее прерывает до боли знакомый звонкий голос. — Можешь идти, ты свободна, — устремляю взгляд за спину блондинки и встречаюсь с полным ненависти взглядом голубых глаз. — А ты остаешься, — девушка обнажает белоснежные зубы в злобной ухмылке, а рядом с ней стоят еще две девушки из параллельного класса. Алина и Маша, кажется? Честно говоря, мне никогда не были интересны их имена. — Что тебе нужно? — спокойно спрашиваю я, на что та лишь усмехается. — На твоем месте я бы не была такой грубой, — мне никогда не нравился ее тон, но сейчас он сто процентов не предвещает ничего хорошего, отчего по спине у меня пробегает рой мурашек. Бросаю взгляд на поникшую Полину, которая семенит за спину Ольги, оставляя меня и этих трех девиц наедине. Шумно сглатываю и прижимаюсь к стене. — Боишься? — смешок. — Правильно делаешь, — кивает, словно одобряя мое поведение. — Именно так должна вести себя жертва, загнанная в угол. Жертва, которой уже никто не поможет, — злобный оскал выбивает воздух из моих легких, и я зажмуриваюсь, моля Бога о том, чтобы тот снова спас мою шкуру. — Что тебе нужно, Оля? — пытаюсь унять дрожь в теле, но все мои попытки тщетны. — Думаю, ты догадываешься, — блондинка со скучающим видом рассматривает идеальные ногти, притопывая ножкой. — Ты ошибаешься, — спокойно отвечаю я, на что та лишь усмехается и смотрит на меня взглядом, полным ярости. — Мне нужен Олег, тупая рыжая шлюха, — желчью выплевывает она обращение ко мне, отчего у меня сводит желудок, а колени подкашиваются. — И если ты будешь стоять на моем пути, я тебя прикончу. Ты знаешь, сделать это мне ничего не стоит, — и расплывается в улыбке, поиграв бровями, а я прекрасно понимаю, что она имеет в виду тот случай на лестнице. Закрываю глаза и спокойно делаю несколько глубоких вздохов, чтобы привести мысли в порядок и заставить кровь не стучать в ушах. — Он тебе, может, и нужен, — пытаюсь сделать голос, как можно невиннее, — а ты задумывалась над тем, нужна ли ему ты? — услышав мои слова, девушка вспыхивает, а волосы, кажется, начинают шевелиться у корней. Я вижу, что она безумно зла. Я прекрасно понимаю последствия, но сейчас я не могу просто согласиться, засунуть язык себе глубоко в глотку, отойти в сторону и уступить ей то, что является моим единственным лучиком света, дарящим надежду в завтрашний день. Я не могу уступить ей того, кого люблю. — На твоем месте я бы заткнулась, — шипит Ольга. — Ты никогда не была бы на моем месте. — Лучше бы ты молчала, — качает та головой, — и просто отдала бы Олега мне. — Он не вещь, а человек. И он сам сказал, что бросил тебя, — внутри меня уже все вопит, чтобы я бежала отсюда прочь, сверкая пятками, только вот какое-то не ведомое мне чувство заставляет стоять тут и огрызаться с человеком, который по взмаху руки может покалечить меня на всю оставшуюся жизнь. — Мразь. И что же он в тебе нашел? Такая подстилка, как ты, недостойна его, — сжимает кулаки, а я вижу, как начинают двигаться ее желваки. — Его друг трахнул тебя, а он за тобой начал ухлестывать. Расскажи свой секрет, давай, — кивает она. — Физик все равно рано или поздно тебя выебет, если у него не получилось в тот раз, получится потом… — и тут она прикусывает язык, словно сблотнула что-то лишнее, а я лишь открываю рот в изумлении. — Прости, что? Откуда… — и тут в моей голове всплывают смутные эпизоды, как из-за ее стола тогда встал Юрий Анатольевич, а потом сел Богдан, после чего изучающе начал меня рассматривать, а потом… — Он просил тебя устроить мое изнасилование? — мое лицо искажается от ужаса, презрения и отвращения к этой девице. — Да плевать я хотела на твое изнасилование, — выплевывает она. — Ты мне, мразь, парня верни, — она подходит ко мне вплотную, и ее мятное дыхание обжигает кожу, — иначе я тебе устрою сладкую жизнь. — Ты можешь отвалить от меня? Даже если он не будет со мной, то к тебе не вернется, — и отталкиваю ее от себя, потому что ее близкое присутствие мне слишком противно и омерзительно. — Я пыталась по-хорошему разрешить этот вопрос, — шипит она и, схватив меня за волосы и дернув вниз, дает звонкую пощечину с такой силой, что из глаз сразу прыскают слезы против моей воли, а я уже чувствую, как в этом месте начинает печь. — Девочки, она ваша, — и, расплывшись в улыбке, толкает меня со всей дури в стену, а я, не успев прийти в себя после удара, влетаю в нее и падаю на колени. — И запомни, — она хватает меня за рыжую копну, — ты, маленькая рыжая шлюха, всегда будешь на коленях. И неважно, что делать: мыть полы или брать в рот. Это лучшее, что тебя ожидает, — и резко дергает волосы вниз, отчего я вскрикиваю, а ее слова бьют меня ниже пояса. Ее желчь заполняет меня, а на душе становится так мерзко и обидно, что хочется плакать. Оля отходит в сторону, а Алина и Маша приближаются ко мне, смотря на меня хищным взглядом. Видимо, она не хочет делать всю грязную работу. Пусть руки марают эти девушки. Интересно, чем она им пригрозила, что они сейчас, как шелковые? Бросаю взгляд на стоящую и трясущуюся, как осиновый лист, Полину, которая прижимает ладони ко рту, а в ее глазах — ужас. Вдруг чувствую, как меня приподнимают за шиворот рубашки, а в следующее мгновение — бьют в живот с такой силой, что выбивают из меня весь воздух, но, к сожалению, на этом не останавливаются. Удар по лицу, который разбивает губу в кровь, толчок в спину, заставивший меня бессильно рухнуть на пол и сплюнуть кровь, а потом… серия ударов по бокам и животу, а я отчаянно пытаюсь поймать ртом воздух, но тщетно. Мои легкие словно слиплись и уже отказываются работать. По щекам текут неосознанные слезы, а я даже выкрикнуть ничего не могу. Боль, поражающая все тело, белые вспышки перед глазами… мне кажется, что я вот-вот и окажусь на том свете. Случайно встречаюсь взглядом с горящими глазами Оли, а потом перевожу его на Полину, лицо которой бледнеет от ужаса, после чего она вскрикивает и куда-то убегает. И сейчас во мне, кажется, навсегда умирает вера в людей. Я не могу даже пошевелиться, чтобы попытаться хоть как-то защитить себя, меня словно парализовало. Чувствую, как полость рта заполняет кровь, и выплевываю ее вновь, как вдруг отдаленно слышу чей-то голос, который, кажется, когда-то был мне знаком: — Что, блять, вы тут творите? — и удары резко прекращаются, а я отчаянно хватаюсь за живот, пытаясь унять режущую боль, но от этого легче становится ни на каплю. — Богдан, Дима? — заискивающий тон Оли, отчего мне хочется заржать в голос, но я понимаю, что не могу. Как же больно… — Нел, — рядом со мной садится Соколов, который, положив руки мне на плечи, пытается помочь облокотиться о стену, после чего вытирает слезы с моих щек. — Ты понимаешь, что натворила вообще?! — Богдан резко хватает Олю за плечи и вдалбливает в стену с такой силой, что та издает писк. — Ты вообще с головой не дружишь?! — Отойди, — произносит за его спиной Саша, отчего тот вздрагивает, но делает, как та просит. Брюнетка в два шага приближается к Оле, после чего сразу же хватает ту за волосы и, нагнув, бьет коленом той в живот. Сразу же положив руки ей на плечи, возвращает ту в исходное положение, а Оля повинуется ей, словно марионетка, и Саша, замахнувшись, бьет ее кулаком по лицу, отчего я зажмуриваюсь. Не могу смотреть, как кого-то калечат… Неважно, что сделал мне этот человек, заслуженно ли его бьют или нет. — Ты даже не представляешь, что натворила, убогое ты создание. Только попробуй промелькнуть передо мной еще раз. Только попробуй подойти к ней хоть на пушечный выстрел, — указывает большим пальцем руки себе за спину, имея в виду меня, — я тебя заставлю землю жрать и собственной кровью запивать. Хотя не обещаю, что не обеспечу тебе такое веселое существование в ближайшие дни. А теперь, — я никогда еще не видела Сашу в таком состоянии, и от этого мне становится страшно. Холодная, беспристрастная, беспощадная и… кровожадная? — проваливай, пока я тебя на куски не разорвала, и жди возвращения Белова, мразь! — выкрикивает она той в лицо и бьет ей пощечину, после чего толкает в сторону ее «подружек», и те благополучно уходят. — Нел, ты слышишь меня вообще? — обеспокоенно спрашивает Соколов, на что я мотаю отрицательно головой. Я прослушала все, что он говорил, но сейчас мне абсолютно все равно на это. — Встать можешь? — утвердительно киваю. Головокружение прошло, осталась лишь тошнота и боль, но это нормально. Тем более после того, что я пережила. — Ты точно можешь встать? — уточняет Неридов, стоящий за спиной Димы. Снова кивок. — Тогда идем, — Саша показывает в сторону коридора. — Надо тебя в медкабинет отвести, чтобы раны обработать. — Спасибо, ребят, — тихо произношу я, на большее у меня нет ни сил, ни желания. Встаю и направляюсь за ребятами, пытаясь перебороть боль в животе, давая понять, что не готова сейчас отвечать на их расспросы, которые сыплются на меня, словно снег в Новый год. Саша понимающе кивает и начинает озабоченно причитать, а я лишь слабо улыбаюсь, убеждая подругу, что со мной все в порядке. Вдруг чувствую резкую боль, сшибающую с ног, а во рту снова привкус крови, которую сразу же выплевываю, и падаю на колени, схватившись за живот и жадно хватая ртом воздух. Слышу, как ко мне подбегают ребята, как они зовут меня, но я ничего не могу сказать в ответ. В глазах темнеет. И, правда, это было лишь затишье перед бурей…