Глава 10. Урок истории
13 апреля 2014 г., 19:37
20 января 2012 года Италия, Рим
Колизей — выдающийся памятник архитектуры Древнего Рима, самый крупный амфитеатр античного мира, символ величия и могущества императорского Рима. Он, этот гигант, воздвигнутый из крупных блоков травертинового мрамора, представлял собой торжество минимализма. Нет, не сейчас, уже нет. Но раньше он таким был. Больше суровости, высокомерия. Он вселял ужас и вызывал неописуемый восторг. Одновременно. — Пожалуй, есть в людях что-то стоящее. Было. Что-то они все же делать умели. Хоть и немного. Да, не так уж и много. Ведь сейчас этот памятник уже буквально разваливался. Медленно, но действенно осыпался камень, добытый с таким трудом, из арок верхних ярусов давно пропали все статуи, да и арена сейчас представляла собой «ничто». Ее просто не было. Рухнула, исчезла, открыв взору высокие стены лабиринтов, в которых раньше держали мясо, именуемое рабами. Очень гуманно. Так… человечно, и мило. Ему, мужчине, равнодушно восседавшему на чем-то, наподобие скамьи на самой «высокой ступени» Колизея, это явно очень нравилось. Вызывало улыбку. Странную. Но что он там делал? Как попал? Желтая табличка перед входом в памятник ясно гласила: «VIETATO SALIRE SUI RUDERI». Он же не мог спокойно пройти все ограждения, охрану и буквально взлететь на такую опасную высоту, — ибо никак иначе туда попасть было нельзя, — чтобы просто понаблюдать за пейзажем? Или мог? Снизу, по всему периметру первого и второго ярусов сновали туристы, и только маленькая экскурсионная кучка толпилась у самого ограждения внизу, вслушиваясь в монотонную речь гида. Бедному итальянскому пареньку, в серой кепке и с громкоговорителем через плечо, уже, наверное, до чертиков надоели эти чертовы приезжие. Все им расскажи, все покажи. А они только будут равнодушно жевать свои чипсы, запивая их кока-колой, и с идиотскими физиономиями фотографироваться на фоне этой громадины, в стенах которой было пролито столько невинной крови. Чьи-то холодные руки медленно скользят по обнаженной груди таинственного наблюдателя, а затем и скулы касается чья-то щека. Она подошла со спины. Он не любит этого. Ведь тогда она тревожит Его крылья, а это неприятно. Но мужчина молчит. Он к ней снисходителен. Ведь она Ему еще будет нужна. Она поможет. Уже помогла. Совсем немного, но недостаточно чтобы Он решил освободить ее. Хотя Он еще не решил, почему именно она. Просто, ткнул пальцем и вот, что вышло. Очень удобно. — Первым номером программы значились калеки и клоуны: они тоже дрались, но не всерьез и без крови. Иногда появлялись и женщины — состязались в стрельбе из лука. И только затем наступал черед гладиаторов и зверей… — немного взволнованно шепчет девушка Ему на ухо. Зачем Он взял ее с собой? И почему именно она? Чем она настолько особенна? Он забрал ее сердце, но затем вдохнул в нее маленький кусочек жизни. Как так? Каким образом она могла существовать без самого важного органа? Ведь она не призрак… не камень… все тот же мыслящий человек. Или существо? Зверь?.. отчего-то безвозмездно влюбленный в своего светловолосого господина. — Ты услышала речь гида? — равнодушно интересуется мужчина, сжимая кисти ее рук. — Я была здесь… в прошлом. Мурашки. Словно заряд электричества, пущенный по позвоночнику. Его пальцы сжимаю руки Джессики и это вроде бы приятно. Но пальцы холодные. И бледные. Как и у нее… но у Него же есть сердце. Она слышала его ритмичный стук еще там, в клубе. Так странно. — Мне понравилась та твоя работа, дорогая. Очень красиво, много красного, изобретательно, — продолжает Он. Он ей доволен. Это определенно заставляет гордиться тем, что ты есть. Его голос возбуждает и успокаивает. Он делает глубокий вздох, и девушка чувствует, как вибрирует его грудная клетка. Кто он? Он так неожиданно ворвался в ее жизнь, расправив свои черные, подобно непроглядной тьме, крылья. Он обнял ее, успокоил и защитил. Он отомстил за нее, пролив кровь того, кто сделал ей больно. И это вроде бы должно вызывать страх… но Джессика благодарна и счастлива. Словно так и должно быть. Словно насилие — это нормально. — Кто ты? — наконец решается спросить девушка. Он медленно расцепляет ее руки, откидывает их со своей груди. Затем поднимается со скамьи и губ Его касается усмешка. Сейчас уже вторая половина дня. Скоро сядет солнце и на мир пеленой опуститься проказница-ночь. Он любил ночь. Она скрывает недостатки, выпускает страхи и потаенные желания, она разоблачает. Ночью маски не нужны — они нелепы. Сцена прекрасна тем, что актеры те, кто есть. Самовыражение и уверенность — подарок, который способна даровать лишь таинственная тьма, окутывающая все уголки мира. — Сценарист. Сегодня буду им, — наконец отвечает светловолосый мужчина. — И постановщиком. Возможно, — Он в задумчивости осматривает просторы памятника. — А ты затем оценишь мои творческие качества. На фоне солнца, склоняющегося в сторону запада, Его силуэт смотрится воистину эпично. В тот раз, когда девушка была здесь, в Колизее, на экскурсии, женщина-гид декламировала строки какого-то старого мыслителя, современника этой гигантской постройки. Древний умник описывал одно из представлений: «Он стоял, словно древний Бог, озаренный лучами восходящего солнца, его поза выражала готовность к любому исходу битвы: юноша без колебаний мог пронзить врага насквозь или сам пасть от смертельной раны…» Что-то в этом было. Словно бы и тогда это был Он, ее таинственный Ангел. Только сейчас — закат. Всего лишь маленькая неувязка. Не более. — Очень удачная сцена, верно? Древний амфитеатр, где ваши предки получали удовольствие, наблюдая за кровавым месивом. Мне нравится. Огромные черные крылья распахнулись за спиной мужчины, и Он взмыл ввысь, оставив девушку в одиночестве наблюдать грядущее представление. Она видела, как Он зависает над местом, где раньше находилась арена, грациозно взмахивает руками, подобно дирижеру, и все железные калитки и выходы из памятника с громким лязганьем синхронно закрываются. Ну а люди остаются, запертые в этом четком эллипсе, состоящем из трех ярусов. Они, вроде бы, даже ничего не заметили. Казалось бы, решетки, окружающие Колизей, всего лишь тонкие металлические палки, через которые отлично видно и слышно все, что происходит внутри. Но «ее Ангел» — гений иллюзий. И величественная постройка снаружи — не более чем окутанная вечерним сумраком крепость, закрытая от посетителей по техническим причинам до завтрашнего утра. Люди до невозможного глупы. Они верят только в то, что видят. И видят только то, во что хотят верить. Не более и не менее. Скучно. — Дамы и господа, прошу минуточку внимания! — Его голос, подобно грому, разносится над ареной, затрагивая слух каждого из несчастных посетителей. — Сейчас я немного развлекусь. Устрою, так сказать, представление в лучших традициях римских гладиаторских игр. Что может быть прелестнее? И туристы смотрят на Него. Слушают. У кого-то на лице застыла маска удивления, восторга; у кого-то брови подозрительно съехали к переносице; а кто-то, скептически морщась, выжидающе смотрел на странного парня в небе, прикидывая, на каких именно веревках он там болтается. Были и такие, кто, стоя кучкой, хихикали, тыча в Него пальцем и пытаясь заснять «невероятный полет» на камеру своих мобильных телефонов. — Такие глупые… — прошептала Джессика, присаживаясь на то место, где не так давно сидел ее возлюбленный. — И уверяю вас, вам бесспорно понравится. Так как каждый из вас, без исключений, сможет поучаствовать в моей постановке! — Он широким жестом разводит руки, словно бы говоря: «Вот наша сцена. Мне она нравится. А вам?» И Его ни в коей мере не волнует их мнение. Они не более чем куски мяса, в которых куча костей и крови, обтянутого кожей. Да, они думают, сознают, как бы что-то решают. Но это все равно не меняет их природы. Люди — издержка производства. Неудачный эксперимент. Дефектные «нечто», которым Там, наверху, в месте, которое мужчина некогда звал домом, все почему-то так рады… Чему они были рады? Почему Разиэль так их полюбил? Почему он дал им возможность обрести что-то вроде СИЛЫ? Зачем? Не проще ли было — оставить все как есть и с улыбкой наблюдать как они, именуемые себя Homo sapiens, раз за разом претерпевают фиаско, пытаясь достичь того, что выше их понимания? — Ну что ж… Мои детки уже заскучали. Да и вы, я смотрю, уже совсем раскисли, — Он пристальным взглядом обводит толпу, поднимает правую руки и «щелк» — восторжествовала ночь. За Его спиной, в беззвездном небе, чуть склонив свою косматую голову, завис старина-месяц. Чуть полноватый, он ныне — единственный источник света. Света яркого, лунного, варьирующего оттенками желтого и бежевого. Туристы зааплодировали. Их поверхностные умы до сих пор не сознали того, что их ожидает. Радость и удивление — вот то, что у них вызвал этот фокус, мастерски исполненный крылатым актером. В общем-то, эта их реакция светловолосого мужчину только радовала. Это было всего лишь еще одно доказательство людского невежества и безнравственности. Вновь. Слишком предсказуемо. И оттого чертовски грустно. — О да, я люблю овации, господа! — уверил Он их. В голосе скользнули металлически нотки. Джессика это заметила. Но только она. — Прошу, предоставьте ваши громкие аплодисменты и этой даме, — вновь щелчок пальцев и та небольшая часть арены, которая еще не до конца обрушилась или же была специально сооружена местными изобретателями, засверкала и затряслась. Люди, стоящие там, разошлись по периметру каменных стен, освобождая место. Они ожидали чего-то грандиозного. Красочного. И они этого дождались. Кроваво-красная воронка образовалась на пустом месте. Громкий шум и подобие языков пламени, только темных, вырывались из ее пасти, водоворотом разворачивающейся у самых ног зрителей. Десять секунд, двадцать, тридцать. Шум становился громче. Таинственная спираль, словно бы открывающая взору Подземное царство (что, в общем-то, так и было), разрасталась и наконец, из нее выпорхнул чей-то образ. Высокая, сексуальная брюнетка, в костюме их черного латекса. Или из материала, очень на него похожего. Хотя… внимание скорее привлекал не ее костюм, а лисий хвост. Двойной лисий хвост, словно бы выросший из ее копчика, раскачивался за спиной незнакомки. Она обворожительно улыбнулась, скользя взглядом по первым рядам зрителей. Ее фигура отовсюду была отчетливо видна, со всех «ступеней» амфитеатра. То ли кровавый свет, вырывающийся из воронки и сливающийся в безумной танце с лунным, создавал такой эффект, то ли где-то в Колизее были спрятаны специальные осветительные лампы. Никто не мог понять. Да это было и не важно. Брюнетка подняла взгляд на своего господина. Тот кивнул, прошептав что-то одними лишь губами. Но она поняла. Даже Джессика сидела в немом неведении, наблюдая за этой странной картиной. Непредсказуемость — вот то, что ее пугало. И радовало… почему-то. Но как? Девушка посмотрела на своего Ангела, тот был спокоен и величественен. Крылья его неслышно взмывали в воздухе, поддерживая мужчину в состоянии покоя. Он ждал. Чего Он ждал? Если бы он хоть что-то сейчас сказал, она бы совершенно не удивилась. Но он не спешил. Только смотрел. А затем усмехнулся. И громкий, истошный крик сотен голосов сотряс единое пространство великолепного театра. Смахивая с лица непослушную прядь, девушка резко обратила свой взгляд на брюнетку. Окруженная толпой растерянных, кричащих туристов, она, гордо вскинув руку, смотрела на своего господина. В руке была голова. Настоящая человеческая голова. Где-то это уже было, разве нет? Держа ее за волосы, и совершенно не обращая внимания на капающую из рваного отверстия шеи кровь, дама в латексе поставила свою ножку, облаченную в высокий сапог, на бездыханное тело и громко зарычала, подобно хищной кошке. — Колизей сегодня снова станет алтарем для варварских жертвоприношений, господа. Начнем же! — торжественным жестом призывая всех к «веселью», крылатый мужчина рассмеялся. Страшно, до дрожи. Настолько пугающе, что все другие крики тут же прекратились и люди, будто бы онемев, синхронно зажали уши руками, в нелепой попытке притупить звук этого смеха. Прошла минута, за которую из красного водоворота на свет явились еще трое «прекрасных» дев с лисьими хвостами. Они хищно облизнулись, оглядывая толпу людей. Затем, взявшись за руки, окружили воронку и что-то произнесли. Что-то, понятное только им. Возможно на латыни или каком-то ином мертвом языке. И огромный столб света вырвался из круга, и лучом ударился о небо, утонув в его объятиях. И облака, доселе скрывающие звезды, окрасились в оранжево-красный оттенок. Словно бы вот он — конец света. Армагеддон. Но Джессика знала, что все не так. Знала, и потому совершенно не боялась. Только смотрела, окутанная той же иллюзией, что и все прочие. Она даже нервно хихикнула, когда из света размеренно вышли шесть крупных псов. Шесть собак, крупных, подобно волкодавам. Шерсть их была гладкой и четко очерчивала подтянутые тела. Вытянутая морда с торчащими на макушке ушами, узкие глазные щели, расположенные чуть дальше от переносицы, чем следовало бы. И пасть. Огромная пасть. Псы рьяно скалили зубы, бегло мотая головой из стороны в сторону. Принюхиваясь, приглядываясь, выискивая вкус и запах, так ими обожаемые. Вкус ужаса и запах страха. Они навострили свои уши, подняли почтительные, вполне разумные взгляды на мужчину в небе, и завыли. Торжественно, пугающе. Затем замолкли и зарычали. Примерно на этом моменте несчастные туристы с горечью осознали, куда попали, что их ждет, и что все это — далеко не бесплатная развлекательная программа.POV Новый мужской персонаж
Понимание безысходности — пожалуй, самое ужасное, что может случиться с человеком. Нет выхода только из могилы, так что не стоит ныть? Да что-о-о вы говорите? Вы когда-нибудь убегали, сверкая пятками, от собаки, которой ваша голова на один зубок? Нет? А может, вы пытались ломиться в решетку, которая не так давно была гостеприимно открыта, и вдруг осознавали, что за ней нет ни улицы, ни площади, а только тьма? Нет? Ну, тогда вам совершенно невдомек, как, а главное кем, ощущал себя я, парнишка-гид в серой кепке с чертовым громкоговорителем через плечо. И знаете, радуйтесь, что вы сейчас не на моем месте, господа! Джино Альбини. Так меня зовут. Я резко срываю с плеча ремень и бросаю громоздкую ненужную штуку куда-то в сторону. Благо, что не в кого не попал. Или попал? Хотя, всем было по барабану. Приезжие иностранцы, лопоча что-то на своих глупых диалектах, перекрикивались, орали, плакали и молились. Иногда все вместе. Иногда — отдельно. В этой каше подобные мелочи были незаметны. Особенно, когда тебе в макушку дышит какая-то демоническая пакость с множеством плоских черных глаз на лбу. Я бежал. Как и все. До чертиков ненавидя быть частью толпы, я пытался с ней слиться и стать незаметным. Но когда каждый пытается сделать то же самое и занырнуть в самую кучу, интрига пропадает. Также, как и эффект невидимки. Все люди становятся камушками, разбросанными на одной широкой тарелке. Фигурально выражаясь. И это совершенно не круто. Ступенька, еще одна, еще. Нога соскальзывает с угловатого камня, тот начинает сыпаться, и я падаю на колени. Уже второй ярус. Еще бы чуть. Что-то или кто-то толкает меня в спину, и я с силой ударяюсь лбом о ступень выше. — Bastardo! Они все сдохнут в пасти зверей! А я, честное слово, буду тем демоническим тварям очень признателен. Глубокий выдох — пытаюсь подняться. Голова вибрирует. Ужас. Травертиновый камень это вам не хухры-мухры. Римляне на века строили. Да. Но не буду вдаваться в подробности. Не до того. Вообще, какого черта меня понесло сегодня работать сверхурочно? Давай приятель, я потом тебя тоже подменю, говорил Микель. И что теперь? Я тут подыхаю, скоро в моих кишках будет рыться мордой одна из тех псин, а он трахает какую-то очередную шлюху. Несправедливо! За спиной странные звуки. Хотя, что может быть еще более странным? Оборачиваются, держась за лоб. Так, лучше бы я этого не делал. Надо валить, срочно валить, или мне наступит полный, и бесповоротный… конец! Одна из тех красоток брюнеток, эротично виляя задницей, поднимается по лестнице. Идет, буквально, по трупам. Словно бы неловко наступает на грудь какой-то китаянке. У той нет руки. Куда делась ее рука? Ах да… она в пасти одного из тех милых песиков. Как же я раньше не догадался! Срываюсь с места и бегу. Не оборачиваясь. Нельзя больше так делать. Это глупо. Да и вообще — к чему это я? Зачем убегаю, если точно уверен, что они никого в живых не оставят? Наверное, всему виной инстинкт самосохранения. Я вообще очень скромный, уравновешенный человек. Как правило, и мухи не обижу… хотя мух терпеть не могу. Но тут — совершенно другое дело. Я как-то по-особенному все вижу, что ли. Например, хоть те псы чем-то внешне и смахивают на Пушка из эпопеи про мальчика-в-очках-и-со-шрамом, их глаза, много глаз… на лбу — они как-то смущают. А еще у них хвост на дубинку с иголками смахивает — такой же огромный и… шипастый. У собак! Как так вообще? Девчонка, вроде француженка, симпатичная такая, стояла со мной рядом — она почему-то не обратила внимания на те глаза. Все завизжали только тогда, когда у того наглого русского голову оторвали. А на псов — ноль внимания. Что-то не то. Может я особенный? Ну, хоть немного? Ну, хоть раз в этой чертовой жизни? Наконец-то площадка. Музей благополучно проскочил. Кто-то там пытался прятаться за манекены. Умно, ничего не скажешь. Надо куда-нибудь залезть. Туда, куда еще никто не догадался. Сложно, однако. Хотя… если очень приноровиться, найти нужное место, по руинам можно взобраться на третий ярус. Царский этаж. Только бы в дырку не рухнуть. Быстро оглядываюсь. За спиной вроде никого. Никого сверхъестественного. Бегу. Снова. Надо найти место. Где полколонны отвалилось или типа того. Чтобы взобраться на нее и дальше по крыше арки наверх. Эх, жаль, что лестница решеткой перекрыта. До самого потолка. Я дергал. Глупо, наверное, выглядел. Хотя тут сейчас все выглядят глупо. Боль, страх, горечь, отчаяние. Порой, хочется забиться куда-нибудь, найти какую-нибудь дырку, и сидеть там. Молча. Стараясь не дышать — вдруг не заметят и пройдут мимо? Но я так не могу. Не получается. Здравый смысл берет верх над моей бурной фантазией. — Grotte! — вроде немец. Стоит напротив одной из псин, в руке нож. Хороший такой нож. Как он его вообще сюда пронес? А, да не важно. «Герой» явно кого-то прикрывает. И, правда. Двое детишек. Мальчик и девочка. Лет, наверное, по шесть. Я резко торможу. Буквально в пяти шагах от чудища и шумно выдыхаю. Меня не заметили. Это, наверное, и к лучшему. Пройти бы мне мимо, пусть сами разбираются. Мне моя шкура дорога. Но не могу. Отчего-то не могу двинуться с места. Молча смотрю за тем, как пес кидается на мужчину и получает удар ножом в область ноги. Многоглазое существо наклоняется, смотрит на немца всеми своими глазами. Они на лбу, смею повториться. Затем резко вскидывает лапу, выпускает когти и царапает туриста по руке. Попутно выбивая оружие. А умна тварь, однако. Не в меру умна. Мужчина отступает, прикрывая спиной детей, а злополучный нож, как по року судьбы, катится к моим ногам. Брать или не брать — вот в чем вопрос… И я наклоняюсь. Пальцы уверенно сжимаются обтянутую кожей рукоять охотничьего ножа. Лезвие широкое. Судя по металлическим переливам — еще и острое. Ну, я и не сомневался. Вот только что мне теперь делать? Поднимаю взгляд. Немец как будто специально косится в мою сторону. И я должен поверить, что это случайность? В глазах немой вопль. Боится. Конечно же. Мало кто рискнул бы с голыми руками на этого монстра идти. Но я-то уже не с голыми руками. Мда… Псина кидается на мужчину. Дети начинают кричать. Хотя общие крики они все равно не перекрывают. Это как концерт. Каждый инструмент добавляет что-то свое. Что-то особенное. Куча разных, одновременно звучащих мелодий (в моем случае — орущих голосов) — и вот она — музыка. Как-то слишком грустно вышло. Много скептицизма что ли? Или пессимизма? Всегда путал эти два слова. — Pezzo di merda! Vattene! Эх, мой героический крик. И зачем я это сделал? Глупо вышло. Кинулся с ножом на тварь с кучей глаз. Я даже удивился, как это она меня своим хвостом-дубинкой не прибила. Но я жив. Увернулся. Ничего себе! Нож, уверенно зажатый в руке, на скорости вошел в спину собаки. Было ли противно? О да, очень. И еще щепотка страха. Для вкуса, так сказать. Странный-чудик-из-дырки-в-полу развернулся ко мне. Из пасти капала противная зеленоватая слюна. Совершенно ничего странного. Он кинулся на меня. Я инстинктивно грохнулся на спину и закрыл голову руками. И поминали бы меня лихом, если бы не тот самый немец (я-то уж думал, что он мертвехонек). Он резко вытащил из спины пса нож и нанес тому несколько резких колотых ран. Видно рука у мужика набита. Второй заскулил, сорвался с места, перепрыгивая через балконный барьер, и исчез где-то внизу. Мужчина, весь в крови, на руке и теле свежие глубокие царапины, протянул мне здоровую правую руку. — Danke schön! — произнес он. Я не понял, но кивнул. Поднялся, оглядел его. Оставляет желать лучшего, но хотя бы ходит, и то ладно. Я чуть приобняв его за плечо, как-то само собой вышло, и завел в тень между двумя стенами арки. Немец присел на пол. Я полез в аптечку на поясе. Совсем про нее забыл. Там бинты были. Немного. И нашатырь — с туристами всякое бывает. Вспоминая правила первой помощи, кое-как забинтовал искромсанную левую руку. Затем протянул мальчишке баночку нашатыря. Тот ее взял и тут же сунул в карман шорт. И снова я убегаю. Бегу вдоль бортика и резко останавливаюсь. Что там творится внизу? И я тут кажется один. Больше рядом никого нет. Никого на два канна. Ни спереди, ни сзади. Странно. Оглядываюсь — ну и ладно, что никого. Вновь перевожу взгляд на арену. Свет месяца освещает ее почти как сцену. А там бегают люди. И эти твари… Ах же черт! Они скачут со стены на стену и прыгают беднягам на головы. Очень жестоко. Но где же те брюнетки с лисьими хвостами? У воронки их нет… там вообще кроме трупов ничего нет. Сколько тут было человек на момент начала этого странного действа? Сто? Сто пятьдесят? Туристы любят Колизей. До безумия. В нем и правда что-то есть. Но что-то мне подсказывает, после сегодняшнего инцидента, число желающих резко поубавится. Оно, наверное, и к лучшему. Медленно движусь вдоль бортика. Неудачное я нашел время, чтобы подумать. Но меня это не волнует, знайте. Кто был тот парень с крыльями? И что за фокус такой? Крылья из спины, серьезно? Он что, ангел что ли? На самом деле после тех собак я готов поверить во все что угодно. Михаил, Рафаэль, Люцифер… этих чертовых небожителей вагон и маленькая тележка. Он-то кто? Если уж на то пошло, стоит подумать логически. Крылья черные. Что мне мама говорила про ребят, которые любят черное — они плохие? Да. Ай-ай. Давно это было. Значит, тот мужик в небе падший ангел. В иудаизме есть Самаэль. Ангел смерти. Вроде… А в христианстве — Люцифер. Помню, он восстание поднял, ну его и скинули. Да, жизнь коротка. — Воистину! — я вздрогнул и резко развернулся. Тот мужчина, который и был, как я думаю, зачинщиком всего этого «концерта», стоял в трех шагах от меня. Два темных крыла были сложены за спиной. Из одежды — только брюки. Хоть бы обувь одел что ли. Хотя, о чем это я? Я тут, может, умру сейчас… — Да ты умен, друг мой. — Мне нужно себе похлопать? — сморозил я. Ну, умирать так с музыкой! Не буду же я молчать, когда сама Судьба дает шанс конкретно так наговориться перед погибелью-то. — И смел. Мило. — Так я угадал? — решил спросить. Ну, как я понял, он умеет читать мысли. Логично предположить, что стоит он тут уже с пару минут точно. Значит, весь мой скудный поток рассуждений уловил. — Да, — мужчина спокойно пожал плечами. — Люцифер, — он по-дружески протянул мне руку. — Слышал обо мне, я так понимаю? — Читал. Я, честно, не знал, стоит ли жать руку этого парня напротив. Но почему-то пожал. Рука оказалась холодной. И мой новый, далеко не самый приятный знакомый, так сильно сжал мою кисть, что любые попытки вырваться, как мне казалось, были нелепы. Я поднял на него взгляд. Он ухмылялся. — Ты мне, правда, понравился. Есть в тебе какая-то изюминка, — спокойно произнес он. — Но, во фразе «знание — сила» есть одна большая ошибка. Надо второе зачеркнуть и аккуратно вписать туда «смерть». — Ведь чем больше знаешь, тем меньше живешь, — закончил я за него. Я почему-то уже смирился. Я не знал, что будет. Но чувствовал. А инстинкты редко подводили. — Да. Пока-пока, — он улыбнулся и отпустил мою руку. Как только он это сделал, по моему телу от кончиков пальцев той самой руки и до мизинцев ног, словно бы прошел электрический разряд. Меня никогда не било током. Но я, кажется, представлял, как это случается. И этот разряд, я так думаю, был недостаточной силы. А затем была резкая боль в области сердца. У меня перехватило дыхание. Я упал на колени и с силой скомкал в руке футболку в том самом месте, слева. Секунда, две… я пытался считать мгновения. Три… меня передернуло и в глазах потемнело. Четыре… оно затихло. Я не слышал стук собственного сердца! Пять… тишина. Уши заложило. Умирать больно и грустно. Надо запомнить. Шесть… мир померк. Семь…
