Кладбище

Лёгкое беспокойство начинает проникать в окутанную апатией душу. Оно нарастает с приближением грохота и смеха. Всё ближе… - Эй, давай вон тот! - Тише ты, придурок, сторож услышит! - Слушай, а это чё? - Где? - Да вон! - А хер знает… - Мне кажется, или… Иногда тишина давит на нервы больше, чем то, что только что пугало звуками. Юноша огляделся. Ни впереди, ни по сторонам никого не было. Время тянулось как нитка мёда, возобновившаяся тишина провоцировала тошноту и какое-то гнусное ощущение неизбежности. В то время, когда парень уже начал убеждать себя в том, что они просто прошли мимо, не заметив его, чья-то рука схватила за плечо и вышвырнула на дорожку. Ладони упёрлись в холодную пыль, плащ придётся стирать. - А это бонус, - послышалось над ухом. Парень вскинул голову. Да, конечно, так они и ушли. Пять бритоголовых фигур – два достаточно дохлых, два напоминали шкафы, а один - нечто среднее. - Не люблю я этих готов… - А чего их любить, их пиздить надо. Парень рванулся обратно к могиле, но налетел на кого-то, вывернувшегося из-под пелены туманящего страха. Мощный толчок отбросил назад. Он не успел закрыться, пытаясь устоять. В сознании отпечаталась занесённая рука с ломом, а потом в животе что-то порвалось. Дикая боль свалила на вытоптанную землю, оградка шаталась спятившим маятником. Рвотные позывы вызывали страх – харкать кровью после такого удара… Тяжёлый ботинок врезал по груди, опрокидывая навзничь, другой – в плечо. Живот отозвался новым приступом овеществлённого кошмара. Он съёжился, прячась от ударов. Если бы мозг сейчас работал, он бы пожалел, что нельзя сжаться до размеров дождевого червя и улизнуть в рыхлую землю могилы. Но мозг почти отключился. Багровые кресты расплывались, руки, закрывающие голову, начали неметь, ослабшие ноги - разгибаться. Как ни странно, боль стала тише, а может, это просто тело теряло чувствительность. Он флегматично наблюдал, как пятеро костоломов избивают его, но когда открывал глаза, снова видел окровавленную реальность и слышал собственное рваное дыхание, потом снова проваливался и наблюдал. «Хорошо, что она уже не видит» - пронеслось в голове. - Сука, валим!.. Да брось ты его! Четверо сорвались в сторону далёких ещё ворот. С другой стороны, захлёбываясь лаем, неслись собаки следом бежал сторож, а рядом с ним ещё один пёс. Он был куда больше и не лаял, только щерился. Увлечённые адреналином собаки пролетели мимо безвольно раскинувшегося между могилами тела в плаще и сжавшегося за надгробием пятого члена шайки, с перепугу вцепившегося в недопитую бутылку пива. Сторож попросту не заметил их в темноте, а пёс не пожелал бросать хозяина, не доверяя его безопасность заливистым шавкам. Сознание парня плавало где-то на грани, конечности слушались плохо. Он попытался встать, но вышло лишь судорожное трепетанье пальцев – бабочка в агонии, не больше. За плитой оказался тот, что был ни тем, ни тем по телосложению. Когда лай смолк, он автоматически пригубил пива, это вернуло ему уверенность, он подошёл к парню и ткнул его носком ботинка. Плащ даже в темноте уже не казался особенно чёрным, длинные волосы, и без того вьющиеся, окончательно спутались и напоминали разорённое гнездо. Скин задумчиво посмотрел на бутылку, парень по-прежнему не шевелился. На ум, стимулируемый алкоголем, пришло давнишнее желание. Он наклонился, подхватил жертву за ворот и оттащил к ближайшей могиле. Стащить штаны с полубессознательного тощего паренька оказалось чуть тяжелее, чем он думал, но не настолько, чтобы остановить. Остатки пива выплеснулись на оголённые ягодицы. Ресницы встревожено задрожали, но сил повернуть голову ещё не было. Возможно, чуть позже он сможет даже пытаться уползти, но пока это ему не грозило. Прохладное горлышко испугало неожиданным прикосновением к анальному отверстию. Когда сознание мигает, удивляться можно и логически объяснимым вещам. Мышцы сжались в попытке не пустить, но влажная стекляшка, гладкая как мокрая галька, постепенно вошла на несколько сантиметров. По закону подлости сознание стало возвращаться. Живот ныл, если не шевелиться, и вызывал острое желание вырвать внутренности, если шевелиться. Однако больше не били, и парень потихоньку стал приходить в себя. В голове даже стали обрисовываться фрагменты мыслей. Горлышко протолкнулось ещё на пару сантиметров. А ведь когда-то он властвовал над её добровольно отдающимся телом… Она выгибалась, закидывала руки за шею, стонала, обжигала дыханием взволнованные губы. А теперь, что теперь? За его спиной пыхтит какой-то пьяный мудак, в анус проталкивается расширяющаяся стеклянная трубка, а он даже пошевелиться не может. И всё это в двух шагах от её могилы. Когда он умолял забрать его с собой, он не имел в виду такую нелепую и позорную смерть. Бутылка погрузилась на всё горлышко. Настойчивое давление толкало её внутрь, мышцы начинали болеть от непривычного растяжения. Парню казалось, что скоро его желудок испорожнится ровнёхонько в эту бутылку. Но этого не произошло – следовало благодарить растрёпанные нервы, из-за которых он почти не ел. Вскоре лысому эксперементатору стало скучно, давить надоело, и он стал медленно вытаскивать. Второй раз парню показалось, что выходит из него не бутылка, по лицу растёкся жар стыда. В темноте, да к тому же со спины совсем не видный. На полпути бутылка остановилась и пошла назад. В принципе, это было не так плохо – унизительно, неприятно, но не больно. Скин тем временем пришёл к такому же заключению, но его оно не устроило. Бутылка под нажимом вошла чуть глубже, чем до этого, по беспомощному телу пробежала дрожь. Боль всё-таки пришла, но отдалённая в сравнении с тем, что творилось в животе. Отвращение и страх. А когда-то он способен был чувствовать радость, он улыбался, даже смеялся. Теперь все улыбки лежали совсем рядом, в паре метров… под парой метров. Плавность анальных проникновений сменилась рывками. В груди нарастало какое-то давящее чувство, живот просил его взрезать, а ещё эти чпокающие движения в заднице. Желудок конвульсивно сжался, изо рта потекла слюна – больше рвать было всё равно нечем. - О, да ты оживился, я посмотрю. Хлопок ладонью по донышку, чтобы бутылка не выскальзывала, и экзекутор поднялся. Пробный пинок в плечо не предвестил ничего хорошего. Это будет самая глупая смерть. Следующий пинок пришёлся в бедро, на этот раз во всю силу, живот рвануло новой вспышкой, ночь побелела до ослепительности стоваттной лампочки. Парень конвульсивно съёжился, бутылка вылетела и с лёгким звоном покатилась к ногам скина. - Ах ты сука. Парень зажмурился, понимая, что больше уже не выдержит, что сейчас всё кончится, следующий пинок отправит к ней. Сейчас на него что-нибудь упадёт, ударит, воткнётся. Ничего не происходило слишком долго. Он открыл глаза и глянул наверх из-под спутанных волос. Бритоголовый замер. «Сторож», - пронеслось в голове, но рычания или лая слышно не было. Ну вот, слух уже не работает, скоро и остальное откажет. Скин медленно стал отступать. Кто-то аккуратно переступил через спущенные штаны, согнутые ноги, угвазданный плащ. Похоже, зрение тоже начинает чудить. Кружевная юбка, чуть чернее темноты, шёлковая рубашка с острым воротником, завитые локоны, падающие на грудь и спину. Такой она лежала в гробу – без украшений, без шляпки, без корсета, а длинная юбка и рукава скрывали переломы. Она шла, не торопясь, с плавностью и грацией, присущими ей в жизни. Бритый так же медленно пятился, он не очень понимал, откуда она тут взялась посреди ночи, но отчего-то было жутко. Может от широко распахнутых глаз, которые, не моргая, смотрели прямо в зрачки, выворачивая душу наизнанку, может от блуждающей улыбки на губах цвета густой крови. Она резко подалась вперёд, вскинув руки. Он шарахнулся назад, наступил на бутылку и, размахивая руками, грохнулся спиной вперёд. Пики на оградке охотно проткнули тяжёлое тело, попавшиеся внутри него органы и высунулись со стороны живота и между рёбрами, местами продырявив кожу, а местами неестественно натянув её. В глазах отразился ужас и безумная надежда, что ничего не произошло. Но потом пронзила боль – факт, с которым трудно спорить. Она обернулась, приблизилась и села на землю около него. В ней ничего не изменилось, разве что стала побледнее. Тот же ласковый прищур, тот же тёплый взгляд, та же помада и тонкая улыбка. Те же крапинки в радужке. Парень моргнул, чтобы стряхнуть с ресниц непрошенную влагу. - Забери меня, - прошептал он. – Забери, мне больно. За спиной у неё затряслась оградка, оба перевели взгляд. Попытки встать оказались тщетными, одна из пик расщепила ребро и застряла в нём. Тихий панический мат перемежался причитаниями, молитвами, жалобными всхлипами и криками ужаса. Он закашлялся. Из горла пошла бурая пена, всхлипы переросли в рыдания, слов в мольбах и испуганной ругани уже было не разобрать. Она снова повернулась к распластанному на земле парню, и он перевёл на неё взгляд, ожидая ответа. Она покачала головой. - Пожалуйста, - губы задрожали. Слова добавляли ещё пару искорок в костёр в боли, но парой больше, парой меньше… - Я не хочу без тебя. Всё равно я сегодня умру, ведь так? Слишком небрежно брошенный вопрос выдал страх. Бледная ладошка легла на живот. Прикосновения не чувствовалось. - Родная, маленькая моя, не уходи. Ты не можешь, да?.. Да, я знаю, не можешь. Побудь со мной, пока я не умру, хорошо? Боль стала отступать, веки тяжелели. - Ты будешь помнить, что я тебя люблю? Она кивнула. В зелёных глазах блеснули слёзы. А может, ему это показалось, потому что Морфей безжалостно тащил туда, где она будет жива всегда. В животе разливалось тепло. Тонкие пальцы с длинными тёмно-красными ногтями убрали спутанные волосы с лица, коснулись щеки. Она задумчиво провёла указательным пальцем по его губам. Ночь становилась прозрачной, серела. Некоторое время она разглядывала лицо, запоминая вблизи, потом дотронулась до поясницы и какое-то время не убирала рук. Если бы он не спал, то снова ощутил бы тепло. Впрочем, он ощущал его, ему казалось, что он лежит на лужайке, и солнце в некоторых местах греет чуть сильнее. Она расправила плащ и накрыла его полами обнажённую кожу в синяках, а после долго сидела и гладила по длинным волосам, задумчиво разглядывая каждую черту. Большая собака внимательно обнюхала лежащего у могилы парня. Рассветные лучи выхватывали грязь и кровь на аккуратно лежащем плаще, чёрные ресницы на бледном осунувшемся лице, ссадины на разбитых пальцах. Пёс лизнул впалую щёку. Ресницы дрогнули, но глаза не открылись, а сторож хмурился, глядя на труп, пришпиленный к ограде. Дворняжки сидели на тропинке и недовольно поглядывали на тела. Одно из них было живо, но лежало неподвижно, другое мертво, но не закопано в землю, это было неправильно и собаки возмущённо чихали. Большой пёс ещё раз лизнул парня в щёку и посмотрел на хозяина. Тот подошёл, нагнулся, пощупал пульс, потом полез за телефоном. Белый потолок, слепящий свет. Прибор запиликал. В палату вошла женщина в халате и осмотрела пациента. Исходя из обстоятельств, он должен был умереть от внутреннего кровоизлияния. При ударе такой силы оно должно быть куда обильнее, тем более, что сторож нашёл его далеко не сразу. Всё это время он валялся на холодной земле, но почки тоже не застудил. И от продолжительного болевого шока не откинулся. Женщина прищурилась, глядя на озирающегося спросонья парнишку. В её практике были случаи ещё менее объяснимые и более счастливые. А за окном тихий тёплый дождь омывал землю. Ей тоже пора было оживать.