О долге и жертве

Огонь. Яростное, бушующее, неистовое пламя. Оно ликовало, торжествующе вздымалось, неукротимо рвалось ввысь. Ревело голодным зверем, вонзившим клыки в беззащитную жертву. Терзало долгожданную, щедро доставшуюся добычу, алчно вгрызалось в мёртвую плоть. Пожирало искорёженные, искромсанные, изрубленные тела. Чёрные столбы дыма медленно поднимались в равнодушное безоблачное небо. Надругательство. Кощунство. Но что ещё они, живые, могли сделать? Как оказать последнюю честь отцам, сыновьям, братьям – чьи лишённые жизни тела распростёрлись под жгучим солнцем, на напоённой их кровью земле? Лишь надеяться, что Создатель не замкнёт двери Чертогов от павших героев, не узнавших погребения в вытесанных в священном камне гробницах. И в милосердии Своём простит их – тех, кто остался жить, и кто до своей собственной смерти обречён нести тяжесть свершённого на плечах… Мухи. Жирные, блестящие, наглые мухи. От их жужжания дрожал и гудел воздух, густой от испарений крови и смерти. Стервятники кружили чуть выше – выжидающе, уверенно. Хищные твари чуяли внизу поживу, и им было безразлично, кому выклёвывать глаза – мерзкому орку или герою, бесстрашно сражавшемуся в надежде отвоевать Дом. Свирепое солнце, победно взбираясь в небо, пронзало стонущую от боли землю раскалёнными клинками лучей. И запах, тошнотворный, удушливо-липкий, волнами плывущий над грудами тел – от него не спасали даже повязки, наскоро откроенные от одежды, которыми выжившие закрывали почерневшие от горя и копоти лица… У кого повернётся язык дать этому гордое имя – «победа»? …Торин крупно вздрогнул, вырываясь из цепких пальцев воспоминаний. Огонь, горевший перед ним, не был пламенем Азанулбизарских костров. Он не ревел яростно, взвиваясь к небу слепящей стеной, а тихо, уютно потрескивал в небольшом очаге, сложенном из гладких округлых камней, лизал проворными язычками берёзовые поленья. Тёплый свет янтарными бликами скользил по стенам, струйки нагретого воздуха, поднимаясь к потолку, колебали многоцветные гобелены, вытканные руками синегорских мастериц. Король вздохнул, принуждая себя вернуться в настоящее. Воспоминания, эти незваные гости, приходили часто – он привык к ним. Привык, усталый, лежать без сна ночами, вслушиваясь в звучащее в памяти эхо давних битв. Привык, закрывая глаза, видеть образы дорогих павших, в потрескивании пламени и в шёпоте воды слышать их имена. Давно привык к тяжкой ноющей боли в груди. Позор. Гнев. Предательство. Несовершённая месть – неоплаченный долг перед ушедшими в Чертоги предков. Но важнее, святее и выше – долг перед живыми. Они верят ему. Лишённый дома, униженный, но не вставший на колени народ Дурина. Его народ. Его братья. Его дети. Некогда осиротевшие, но на краю поражения и гибели обретшие нового отца. Научившиеся видеть надежду, спасение, путеводный свет – в нём, в своём молодом короле… Есть ли на свете то, чего он не смог бы совершить ради них? Но отчего именно сегодня так сильно, как никогда прежде, давит в груди привычная холодная тяжесть? Он знал ответ. …Язычки пламени вздрогнули, трепыхнулись, метнули стайку унёсшихся в дымоход искр. Сильнее заколыхались гобелены, и дверь спальни приоткрылась, пропуская стройную девичью фигурку, закутанную в подбитый мехом плащ. Сестра. Войдя, принцесса какое-то время стояла не шевелясь, привыкая к теплу натопленной спальни, чуть вздрагивая от уколов не спешившего покидать тело холода. Лишь зимними звёздами поблёскивали на скрытом тенью капюшона лице глаза. Жилищу изгнанников в Синих Горах, совсем недавно обзаведшемуся слабым подобием домашнего уюта, далеко было до роскоши и удобства потерянных эреборских чертогов. Не тянулись из чрева горы хитроумно проложенные железные трубы, не бежала по ним, усердно журча, поднимающаяся из бьющих в недрах горячих ключей вода. В разгар зимы стены гулких каменных переходов, соединяющих между собой жилые покои, ломкими кружевными цветами разукрашивал иней. - Холодно, - Дис наконец сбросила плащ, досадливо встряхнув рассыпавшимися волосами. - Присядь к огню. Голос брата был тихим и словно выцветшим. Подойдя, Дис опустилась на низкую деревянную скамью у очага. Торин, сидевший рядом, отвернулся, избегая тревожного внимательного взгляда синих глаз. Он молчал, но то, как горбились могучие плечи, как неподвижно лежали на коленях словно утратившие всю свою силу руки, как отражались в безжизненно застывшем взгляде блики огня – говорило красноречивей слов. - Расскажешь мне? - Дис знала, зачем пришла, и желание Торина отгородиться молчанием не остановило её. - Что рассказывать, - всё тот же ровный, пугающе бесцветный голос. – Она родовита и добродетельна. Старейшины одобряют. Она будет достойной матерью для наследников Дурина. Она. Медноволосая, кареглазая красавица Фрея, дочь Нари. Она прибыла несколько дней назад вместе со своим отцом, одним из ближайших советников кузена Даина, и большим караваном, привёзшим на продажу товары из Железных Гор. Прибыла, как было объявлено, желая повидать обычаи чужеземного края и познакомиться с дальней роднёй. Что ж, всё верно – родня была рада встрече, да и обычаи чужедальних земель – вещь, из-за которой девице знатного гномьего рода не зазорно проделать долгий путь. Но королю и старейшинам была ведома и другая причина. На приветственном пиру – скромном, по силам едва выкарабкавшейся из нищеты общине изгнанников – среди здравиц и пожеланий сытых лет, неиссякаемых драгоценных жил и побеждённых врагов, звучали и похвалы добронравию и мастерству искусницы Фреи. Позже шумное веселье чуть улеглось, и в руках у гостьи появилась изящная резная арфа. Зазвучали нежные переливы позолоченных струн, и грудной бархатный голос, чаруя собравшихся, повёл печальную старинную балладу. Как удивительно совпало, что его красавица-дочь владеет тем же инструментом, что и сам король! – радовался почтенный седобородый Нари, а Фрея смущалась, теребя длинную косу и поглядывая на молодого узбада из-под взблёскивающих тёмной медью ресниц. А ещё позже, когда утомлённых гостей проводили в отведённые для ночлега покои, король собрал старейшин в зале совета и сообщил им о своём намерении. Сообщил как о будничном, повседневном, как мог бы сказать о закупках продовольствия на зиму в людских селениях на юге, или о тренировках молодых воинов для службы в сторожевых дозорах на дальних рубежах. Старейшины кивали степенно, оглаживали заплетённые бороды, вполголоса обсуждая только что доверенное им. Соглашались, что укрепление союза с кланом Железных Гор выгодно и разумно, что неустанная забота о благополучии народа – самим Махалом заповеданный долг правителя, и что зиждется это благополучие на крепости королевского рода, на плечах могучих сыновей и внуков, готовых наследовать королю… Один только Балин, мудрый наставник и старый друг, не принимал участия в обсуждении достоинств будущего союза. Он подошёл с Торину, отрешённо замершему чуть поодаль, скрестив руки на груди, и снизу вверх вперил в него острый взгляд из-под кустистых бровей. «Ты уверен?» - Твёрдый короткий кивок, быстрый взгляд в глаза – и тут же в сторону – «Да». Балин хотел добавить что-то ещё, уже набрал в грудь воздуха – но, поглядев на плотно сжатые губы узбада, на жёсткий прищур глаз, отступился. Лишь задержал на нём взгляд, вздохнул – не понять, то ли сочувственно, то ли с укором – и отошёл, сокрушённо покачивая седой головой. Вопрос о женитьбе короля был решён. А теперь, глубокой ночью, давно отпустив советников и старейшин, он сидел у очага в своих покоях, и жар огня не мог победить холодную пустоту, тисками смыкавшуюся вокруг. - Брат… Плечи Торина напряглись, словно в предчувствии удара, и Дис осеклась, закусив губы. Будет трудно. Но что и когда с Торином получалось легко? - Подумай, брат… Рука Торина, только что безвольно лежавшая на колене, сомкнулась в кулак. - О чём думать? Королевскому роду нужен наследник. Времена неспокойные. В любой из стычек я могу погибнуть – что станется тогда с нашим народом? - Сжатый кулак пристукивал по колену, припечатывая каждую фразу. – Всё решено. - Нет. Дис обхватила ладонями лицо брата, с силой разворачивая к себе. Провалившиеся, посеревшие щёки, губы, отвыкшие улыбаться, морщинка, кажется, уже навечно залёгшая между бровей. Тоненькой змейкой вьётся в буйной смоляной гриве первая седая прядь. О Махал, так рано!.. - Нет, - когда требовалось, она не хуже брата умела чеканить слова. – Не всё. Тяжёлый, настороженный взгляд упёрся ей в лицо из-под сведённых в черту бровей. Продолжать говорить, чувствуя на себе этот взгляд, вдруг стало невыносимо трудно. Дис поднялась, прошлась по комнате, остановилась у дальней стены – перед гобеленом, изображающим рассвет над Эребором. Солнце вставало из-за крутого плеча Горы, вспыхивало на лезвиях секир каменных воинов, замерших в вечной почётной страже у ворот, золотило прямые, как мечи, стволы вековых сосен на склонах у колен исполинов. А в бледно-розовом небе над сверкающим ледяным пиком, навсегда застыв в полёте, раскинул крылья ворон – огромный, угольно-чёрный, словно не пожелавший уступить торжествующим лучам рассвета осколок ночи… Дом… Навеки единственный, навеки потерянный, безумно далёкий и до сердечной боли прекрасный. Стоило ли изгнанникам мучить себя, снова и снова воскрешая его в произведениях своих рук – чтобы тщетной мечтой о несбыточном горела душа? Но как они могли иначе? Кем бы они стали, если бы отринули память? Дис глубоко, с дрожью вздохнула, удерживая подступившие слёзы. Не время, сейчас – не время. Торин смотрел ей в спину – даже не оборачиваясь, она ощущала его взгляд, как в тренировочном бою ощущаешь упёршееся между лопаток острие копья. - Наследовать тебе смогут и мои дети, - вот и выговорено то главное, ради чего она начала разговор, и пути назад нет. – Храбрый Брайни, сын Брогги, не опечалится, если я соглашусь назвать его мужем. Молчание за спиной – тяжелее свинца. Ставшие вдруг бесконечностью мгновения – в ударах сердца. И, наконец, тихое: - Что? – пока ещё недоумевающее, растерянное. - Мы с ним ещё не говорили об этом, но я знаю. Я же женщина, - она собралась было лукаво усмехнуться, но вовремя спохватилась. Адресовать усмешку стене перед собой – как глупо. – Мало что он желает сильнее, чем услышать от меня клятвы над святым Огнём. Она продолжала говорить, спокойно, убеждённо, нанизывая одну на другую фразы заранее заготовленной, до последнего слова выверенной речи. О смелости и весёлом нраве славного Брайни, которому с одинаковой охотой покоряются и душа самоцветных камней, и благородное искусство битвы, и в боевой пляске нет равных вдохновенному полёту двух певучих клинков. О том, что пусть его род и уступит в знатности их собственному, и даже роду Нари из Железных Гор, но равный брак для них, прямых потомков Дурина – роскошь за пределами возможного. О том, что теперь, когда обескровленной, потерявшей стольких молодых мужчин, отчаянно стремящейся выжить общине так нужны новые семьи и дети – обычными сделались вещи, о которых и помыслить было бы невозможно в благополучные времена. Многие вдовы снова брали себе мужей, и никому, даже самым ревностным блюстителям старинных установлений, не пришло бы в голову осудить их. До того ли сейчас, чтобы меряться древностью рода? Дис говорила, ткала полотно доводов и убеждающих слов, по-прежнему не глядя на брата – но даже спиной чувствуя, как становится всё плотнее, полнится угрозой молчание. Она знала Торина, знала лучше, чем кто бы то ни было, и ей не нужно было смотреть, чтобы угадать, что вот-вот должно произойти. И – вот оно! – глухой, отрывистый звук – отброшенная в сторону скамья ударилась о стену. Торин вскочил на ноги. От резкого движения воздуха пригнулись, яростно затанцевали языки огня в очаге. Стремительно приблизившиеся шаги – Дис повернулась, чтобы встретить налетевшую бурю лицом к лицу. - Зачем?! - броня дала трещину, сквозь неё рванулось на волю обжигающе-синее пламя. Сдавленный болью и бешенством голос зарокотал горной грозой. – Ты ведь не любишь его! В гневе Торин был страшен, как ураган, но Дис не дрогнула. - А ты? Ты – любишь?! Она не вскрикнула, когда железные пальцы клещами вцепились в плечи. В грозовой темноте взгляда неистовствовал огненный шторм: - Я король! Я выполню свой долг! Дис резко шагнула назад, вырываясь из схвативших рук. Голос зазвенел закалённой сталью: - А я – Дис, дочь Траина сына Трора, принцесса Эребора, твоя сестра – если ты забыл об этом. И я знаю о долге не меньше тебя! Два яростных синих взгляда скрестились, как клинки в поединке. Миг, другой, третий – ни один не желал уступить противнику, не желал отвести глаза. - Балрог бы побрал твоё упрямство, Торин!.. Почему ты считаешь, что принять помощь другого – это слабость? Быть сильным – не значит одному взвалить всю тяжесть Арды на плечи! Пойми же это наконец! Она умолкла, переводя дыхание. Торин медленно опустил сжатые в кулаки руки. Когда Дис заговорила снова, её голос звучал тихо и неожиданно мягко – как тёплый дождь после отбушевавшей грозы. - Почему ты так несправедлив ко мне? У меня тоже есть долг перед нашим народом. И… перед тобой, Торин. Что-то дрогнуло, меняясь, в лице брата. Он по-прежнему не отводил взгляд, смотрел напряжённо, настойчиво – но уже не гневно. - Я ведь всё помню. Неужели ты думаешь, что я смогла бы забыть? О да, она помнила. Унылую вереницу скитальцев под серо-пепельным небом чужбины. Безрадостный путь – из ниоткуда в никуда. Дорогу, в конце которой не ждёт тепло родного дома, не обнимут и не согреют любовью руки друзей и родных. Бархатное платье юной принцессы, превращающееся в нищенские лохмотья. Работу – отнимающую силы, выматывающую тело и душу, день за днём. Руки наследницы королевского рода, стёртые до кровавых волдырей… Но в горечи поражения и безысходности – кто шёл впереди, всегда впереди, ведя за собой? Кто вдохнул веру в сердца потерявших всё изгнанников? Кто не позволил исчезнуть, рассеяться, смешаться с пылью чужих дорог обездоленному народу? Первым встречал опасность, брался, не прося и не ожидая подмоги, за самую тяжкую ношу, за самый изнуряющий труд? И спрашивал всех суровей – не с других, с себя самого… Чего это стоило ему – ведал один лишь Создатель. Да и Он, часто думала Дис, должно быть, удивлялся несгибаемой силе и стойкости лучшего из Своих сыновей. А спустя время, когда миновала пора самой отчаянной нищеты, и больше не плакали по ночам голодные дети, когда взрослые, возвращаясь с дневной работы, перестали шататься от истощения и усталости – что сделал король и брат? Не о себе позаботился, не новую рубаху купил взамен ветхой, латаной-перелатаной, чудом ещё не рассыпавшейся по ниточке, а – платье и украшения любимой сестре. Эти незатейливые медные заколки Дис берегла свято, хранила, как бесценную памятку, и были они для неё дороже самоцветов, оправленных в серебро… Торин стоял не двигаясь, потерянно опустив руки. Прерывисто вздохнув, Дис шагнула к нему. Мягкие прохладные ладони принцессы снова обхватили его щёки – ласково, бережно. Наклонили, притягивая к себе. - Ты… все эти годы ты отдавал всего себя – нам, ты жил ради нас. Я хочу быть достойной тебя. Я… я люблю тебя, Торин. Позволь мне помочь тебе. Торин смотрел на неё, чувствуя, как от болезненной тёплой горечи сжимается сердце. Маленькая сестрёнка Дис. Несмышлёная девочка, давно ставшая взрослой. Статная, гордая, смелая. Красавица, каких даже в славном роду Дурина рождается немного. Самым тонким резцом Создателя выточенные черты. Тёмные стрелы бровей, дерзкий излом губ, глаза – синие омуты в пушистой тени ресниц. Ямочка на подбородке… Торин помнил – у него была такая же. Когда они были детьми, мама, приходя пожелать спокойной ночи, всегда целовала дважды – в лоб и в эту ямочку, и улыбалась с ласковой гордостью, видя, как похожи они с сестрой… А волосы у Дис были необыкновенные. Гуще и роскошней его собственных, они тяжёлым волнистым плащом укрывали спину и плечи, перевитые сеткой искусно вплетённых одна в другую тонких кос… «Ты позволишь мне заплетать тебе косы?» - так от века звучало признание в любви у их народа, так в слова облекали желание сплести, сковать мифрилово-прочными узами две обретшие друг друга половинки единой души. И не было на свете юного гнома – даже среди тех, кто, повзрослев, предпочтёт супружеству дело своих рук или воинское мастерство – которому хоть иногда, в тайне от всех, не мечталось бы услышать эти слова, а в груди не щемило бы тревожно и сладко при мысли о пальцах любимой или любимого в волосах… Заплетённые косы связывали так же нерушимо, как клятвы, произнесённые над священным Огнём, и не существовало закона, что отказал бы в праве сделаться супругами двоим, заплетавшим друг другу волосы… Неужели ты забыла свои мечты, сестра? Вопрос не прозвучал вслух, но Дис услышала. - Я мечтаю увидеть, что ты снова улыбаешься, как раньше, - она тоже улыбнулась, пронзительно, с нежностью, и наклонила голову брата ещё ближе, коснувшись лбом его лба. Торин стоял, закрыв глаза, прижавшись ко лбу сестры. Губы сводило, не давая вздохнуть, всё сильнее сжимался свинцовый обруч в груди. - За что? – этот сорванный хриплый шёпот – его собственный голос? Он не узнал бы его. – За что Создатель так жестоко подшутил над нами? Несправедливые, кощунственные слова – но сказанного не заберёшь обратно. Сухой каменной крошкой они осыпались к их ногам. И словно отражением, та же горечь искривила в усмешке тонкие губы принцессы. Она поняла, что имел в виду брат. Любовь, подумали оба. Бесценный дар Создателя. Непостижимое, неведомое чудо, испытать которое – по странной Его прихоти? – в наказание? – в насмешку? – даётся лишь единственный раз. Дождаться, повстречать предназначенного тебе, кого безошибочно, вопреки всем и всему узнает сердце. Того, кто даже не встреченный, неузнанный, так близок – и так непредставимо далёк… Кто-нибудь может решить, что это легко? Тысячей цветных нитей вьются, разбегаются в тёмной плоти породы драгоценные жилы. Причудлив их узор, прихотливы изгибы, необъятна давшая им жизнь громада горы… Или лучше, вспомнив слова мудрых, сравнить с полотном гобеленов, сотканных из поступков и судеб всех когда-либо вступавших под своды Арды – что украшают стены Чертогов, куда каждому предстоит войти в свой час? Велика ли надежда двум – из неисчислимого множества – тоненьким ниточкам повстречаться, сплестись – и согласно бежать дальше бок о бок, творя свою крохотную часть великого узора? Не больше ли тех, кто заплутал, не сумев распознать путь, не вовремя свернул с верной тропинки, разминулся – и остался один? Неужели кто-то верит, будто у высших Сил не хватает более важных забот, кроме как вести двоих, родившихся у разных краёв мира, к встрече друг с другом? И что сталось бы – давным-давно, ещё много поколений назад – с их народом, если бы каждый проживал жизнь, терпеливо дожидаясь приговором Махала назначенную единственную любовь? От честного ответа не становилось легче. Да и как могло быть легче, если речь не о постороннем, не о чём-то, что произошло или может произойти когда-нибудь – а о той, что тебе ближе и дороже всего? О сестре, единственном родном существе, которое смерть не смогла отнять у тебя, живом кусочке твоего собственного сердца в чужой груди. О храброй упрямой Дис, готовой отдать тебе своё право на счастье. Забрать частицу твоей ноши, подарить надежду на то, что, может быть, придёт день – и ты услышишь, как долгожданный голос шепчет заветные слова признания, и ощутишь любимые руки в расплетённых волосах… А хуже всего то, что ты понимаешь: Дис права. И поступает так не только из преданности королю и брату, но и чтобы не потерять уважение к себе самой. Быть достойной своего имени и своего славного рода. Дис подняла голову, разрывая прикосновение, и снова усмехнулась – без прежней горечи, скорее устало и… почти смиренно, если смирение – подходящее слово для гордой принцессы. - Не нам осуждать нашего Отца за то, что Он сотворил нас такими, какие мы есть, - сколько взрослой печальной мудрости было в так похожих на его собственные глазах! – Даже если мы не понимаем Его замысла. Строгий синий взгляд потеплел – как будто солнечный луч упал в сумрачную глубину озера. - Счастье… Знаешь, я думаю, оно разное. Я выбрала себе своё, - тень улыбки смягчила складку губ. – У тебя будут наследники. И нашему народу не придётся так сильно бояться завтрашнего дня… Твёрдые широкие ладони опустились ей на плечи, легонько сжали, извиняясь за недавнюю грубость. Синяки останутся от того, первого раза. Почему-то от этой мысли словно маленькой тёплой волной плеснуло внутри. Упрямый, невыносимый, вспыльчивый, такой родной и любимый Торин. В этом он весь. Но если хорошенько постараться, даже на знаменитое Дуриново упрямство найдётся управа. Надо только знать – как. Дис приподнялась на цыпочки, целуя склонённый, прочерченный резкой, как шрам, так и не разгладившейся морщинкой лоб. Так же приподнявшись, бывало, целовала вытянувшегося не по годам юного Наследника мама – в звенящем молотами и песнями Эреборе, в невозвратно-солнечном прошлом… - Ложись. Скоро утро, постарайся хотя бы немножко поспать. Всё ещё хмурясь, Торин кивнул и повернулся к нетронутой постели, развязывая тесёмки на рубахе. Он сомневался, что сумеет уснуть – но это лучше, чем до рассвета сидеть, уставившись в огонь. Порыв дышащего инеем воздуха, влетевший в закрывшуюся за сестрой дверь, оживил притихшее было пламя. Торин лежал, глядя в потолок, следя за постепенно замирающей пляской осколков тени и рыжих пятнышек света, и надеялся, что, если всё же уснёт, не знающие отдыха воспоминания – хотя бы сегодня! – не вползут в его сны удушливой гарью погребальных костров. *** Пройдёт несколько лет – и в королевских покоях зазвенит серебряными бубенцами детский смех. Топот двух пар маленьких ног частой весёлой дробью наполнит гулкую тишину переходов. Два тёплых тельца прижмутся к нему в колючей темноте зимней ночи, грея лучше самого жаркого очага. Две сонные вихрастые головы – тёмная, как у сестры и у него самого, и пшенично-золотая, как у весельчака Брайни – уютно устроятся на плечах… И, впервые за долгое, очень долгое время, гномы увидят, как улыбка озаряет – и красит невероятно – суровое лицо узбада, услышат тихий рокочущий смех, вторящий двум мальчишеским голосам. А сам он, понемногу позволяя оттаивать согретому теплом детских ладошек сердцу, научится отдавать прошлому память о смерти и боли, и вспомнит, что означало когда-то давно – быть свободным от населяющих сны жадных языков пламени и хищных чёрных теней.