Re-Time

Мерзкая в этом году выдалась осень. Необычайно короткое «бабье лето» посреди дождей, слякоти и тумана. Оно закончилось также внезапно, как и началось. И вновь небо заволокло пеленой, похожей на серый смятый полиэтилен. По узкой улочке шел высокий мужчина. Ему бы нужно прибавить скорости, ведь на работе его с самого утра ждала куча дел. Но ноги отказывались идти быстрее. Мужчина и сам этого не хотел. Впереди не только тяжелый день, но и не менее тяжелая ночь. И что людям не сидится дома после полуночи? Нет, нужно обязательно сесть пьяными за руль, напороться на нож грабителя или, к примеру, обдолбаться до коматозного состояния. Эти глупые люди не понимали, что, рискуя своей жизнью, они добавляют хлопот другим. Времена, когда Арнольду нравилась его работа, ушли безвозвратно, не прислав даже открытки. Поэтому Шотмэн делал все на автомате: приходил, переодевался в стерильные штаны и халат, надевал маску и ждал приглашения медсестер в подготовленную операционную. Когда-то он вкладывал в свое дело хоть какие-то эмоции. Теперь же он резал и зашивал людей, спасая им жизни и здоровье, с поразительной апатичностью. После каждой операции он молча курил на заднем дворе больницы. Его супруга не обрадовалась бы, узнав, что ее дорогой муж дымит как паровоз. Хотя однажды Лайла все-таки застала его за этим занятием. Это был двадцать седьмой день рождения Арнольда. Тогда он наговорил что-то про усталость и заверил, что это просто единичный случай. Миссис Шотмэн поверила ему. Она до сих пор была уверена, что в душе Арнольд — все тот же добрый и честный мальчик. Но даже самому Шотмэну сложно было оценить степень перемен в его характере и привычках. И потому он поддерживал иллюзию супруги о незыблемости своих принципов. Казалось, что перерыв не наступит никогда. Восьмичасовая операция на сердце была почти закончена. Арнольд наложил последний шов, перерезал нить, и молча вышел из операционной. Раньше другие врачи удивлялись такой отрешенности доктора Шотмэна, но со временем и они привыкли к тому, что тот всегда стремится к уединению. С наслаждением затягиваясь сигаретой после долгожданного обеда, который был, скорее, ужином, потому как на часах было полдевятого вечера, Арнольд смотрел по сторонам, словно разыскивая кого-то. — Привет, Сэм, — поприветствовал Шотмэн, улыбнувшись уголками губ. Навстречу мужчине из-за мусорных баков вылез старый кот. Его шерсть местами облезла, усов не было — кто-то «добрый» подпалил их, одно ухо оборвано. Словом, зрелище представало весьма жалкое. — Прости, я сегодня поздно, — промолвил Шотмэн, запустив руку в карман плаща. Он извлек оттуда два сэндвича с ветчиной, заботливо упакованных Лайлой в пищевую пленку. Развернув, он положил их на старую газету, лежавшую на земле. Кот мяукнул, словно принимая извинения, и с жадностью набросился на предложенное угощение. Шотмэн снова поднял глаза к небу, выдыхая очередное облачко сизого дыма. В двадцать восемь оно казалось совсем не таким, как тогда, в девять лет. Арнольд в те времена мог часами просиживать на скамейке, дожидаясь первой звезды. Почему-то для него это было очень важно, хотя он не раз задумывался, почему делал это каждый вечер. Сейчас первая звезда уже появилась, но Шотмэна это нисколько не интересовало. Его вообще теперь очень сложно было удивить или «зацепить». Из-за этого Арнольда иногда тошнило от самого себя. Глубоко вздохнув и бросив окурок в стоящий рядом бак, доктор Шотмэн вернулся в здание больницы. *** Колокольчик над дверью мелодично звякнул, возвещая о новом посетителе. Парень за барной стойкой оторвался от своей PSP и посмотрел на вошедшего. Им оказалась высокая девушка лет 25-27 на вид. Синее осеннее пальто, черная юбка-карандаш, длинные светлые волосы, забранные в «конский хвост». Ее можно было бы назвать вполне привлекательной, если бы не хмурое выражение лица, с которым она вошла в помещение. Она обвела взглядом все вокруг, затем уверенным шагом направилась в дальний угол кафе. Проходя мимо барной стойки, она коротко бросила: «Черный чай. Покрепче. И побыстрее». Бармен несколько секунд следил за блондинкой, а затем достал белоснежную чашку с блюдцем откуда-то снизу. Девушка плюхнулась на диванчик. За этим столиком уже сидел худощавый парень со светлыми волосами чуть пепельного оттенка. Он внимательно посмотрел напротив и как-то странно улыбнулся. — Привет, Брейни! — поздоровалась девушка. — Привет, Хе… Хельга. — Давно ждешь? — спросила она, попутно нажимая что-то на сенсорном экране телефона. — Не очень, — сказал парень, почесав голову. Бармен поставил чашку перед Хельгой. Та, зажав купюру между указательным и средним пальцами, даже не посмотрела в его сторону. Неспешно помешивая ложечкой чай, девушка смотрела на своего собеседника, словно определяя его готовность к разговору. Точнее, говорить собиралась она. Брейни, как правило, молчал. — Как меня всё достало, ты бы знал, — она закатила глаза. — Так и хочется порой взять кувалду и разнести этот долбаный салон к чертовой матери. Парень неуверенно захихикал. — Я бы давно это сделала. Тем более, что над душой постоянно висит Ольга, — девушка поправила волосы и состроила гримасу. Сделав свой голос выше, она передразнила сестру. — «Хельга, в это наш папа вложил всего себя, мы не можем его подвести…». Прямо с души воротит! Мне почти двадцать восемь, Брэйни, я скоро замуж выхожу, а со мной по-прежнему обращаются, как с трехлетней! Она с силой бросила чайную ложечку об стол. Глаза Брейни за стеклами очков и так казались мутными. А теперь и вовсе стали какими-то неживыми. Он подался чуть вперед, внимательно взглянув на собеседницу, и сказал глухо: — Ты выходишь замуж? Хельга сделала виноватое лицо. Порывшись в сумочке, она извлекла из него розоватый конверт и протянула его парню. — Прости, я все как-то забывала тебе сказать… Вот, возьми, я тебя приглашаю. Брэйни резко встал. Сняв со спинки дивана свою куртку, он достал из кармана смятую двадцатку, бросил ее на столик и стремительно вышел из кафе. Хельга глубоко вздохнула, положила конверт обратно в сумочку и, глядя в окно, задумчиво произнесла: — Ну когда же ты смиришься… *** Джеральд охнул, пытаясь разогнуть спину. Третий разбитый «Форд» за сегодня, ну что за напасть? Он, конечно, опытный механик, но в волшебники, вроде бы, не записывался. Джоханссену не хватало двадцати четырех часов в сутках. Он был бы совсем не против, если бы их было тридцать или даже сорок. Ему до смерти надоело разрываться между автосервисом, учебой на экономическом факультете, а по вечерам ловить обиженные нотки в голосе Фиби Хейердал. Они вместе почти десять лет, а он ни разу за все эти годы так и не смог выделить ей весь свой день. Как бы не была терпелива его вторая половина, иногда она все-таки сбрасывала его звонки, а по ночам поворачивалась к нему спиной, лежа в их общей постели. Оправдывалась она всегда одинаково: «Я просто устала, любимый». Он тяжело вздыхал, обнимал ее за талию, закрывал глаза и обещал, скорее себе, чем ей, что они проведут вместе еще много замечательных дней. А сейчас, когда Фиби уехала в командировку на целых три месяца, Джеральд был почти опустошен. Он ковырялся под капотом одной машины, второй, третьей, десятой. Когда, весь пропахший бензином и тосолом, он вытирал руки, перепачканные в машинном масле, ему мерещились блестящие глаза Хейердал. В такие моменты он понимал, что работы на сегодня достаточно. С Арнольдом Джеральд виделся редко. Они никак не совпадали по времени. Так же, как и Джохансен был поглощен совмещением работы и учебы, Шотмэн почти две трети своего времени тратил на труд в больнице. Конечно, раз или два в месяц, они могли собраться вечерком в баре, но отсутствие постоянного контакта сильно сказывалось на их теперешнем общении. Темы для разговоров всегда были одни и те же: работа, семья, учеба Джеральда. Они быстро исчерпывали себя, и, просидев некоторое время в почти полном молчании, друзья расходились по домам, коротко пожав друг другу руки на прощание. Каждый день был Днем Сурка. Полный рутинных забот и хлопот. Джохансен давно собирался жениться на Фиби, но никак не мог выкроить подходящий момент для покупки кольца, не говоря уж об устройстве какого-нибудь романтического вечера. Фиби это, похоже, понимала, а потому не давила на любимого разговорами о создании официальной ячейки общества. Хотя родственники с обеих сторон ждали этого события и при каждом удобном (и не очень) случае интересовались, когда же, наконец, настанет «этот день». Несмотря на довольно неплохой заработок Хейердал, которая была коммерческим директором одной из компьютерных фирм-производителей, Джеральд никогда не соглашался работать меньше. Ему казалось, что он не должен быть на содержании умной, но хрупкой японки. Конечно, мужчина знал наверняка, что она никогда не будет попрекать его куском хлеба, но его принципы, заложенные отцом, стояли крепко, как толстая гранитная стена. И потому он снова и снова нырял под капот очередной рухляди, тихо ругаясь на водителей-неумех, когда клиенты были рядом. Жизнь не текла, а медленно тянулась расплавленной карамелью. Вот только сладкой совсем не казалась. *** За столом в доме Патаки сегодня было шумно. Большой Боб, сидящий во главе стола, громко требовал свою запеченную свинину, Ольга пыталась утихомирить своих шестилетних сыновей-близнецов, затеявших игру в «войнушки» на кухне. Ее муж что-то упорно доказывал Мириам, активно жестикулируя. Та в ответ лишь хлопала глазами и изредка кивала, очевидно, даже не слушая, что он говорит. И только двое сидели в почти полном молчании, изредка глядя в глаза друг другу. Хельга с каким-то остервенением ковырялась вилкой в салате. Она была огорчена размолвкой с Брейни, хотя и ожидала подобной реакции еще в тот день, когда Лоренцо сделал ей предложение. Но всё же… Патаки не хотела терять Брейни, потому что он был единственным человеком на Земле, который всегда внимательно слушал ее и никогда ни в чем не упрекал. Конечно, Лоренцо тоже был весьма добр и нежен со своей будущей супругой, однако, в некоторых случаях, когда она была особенно раздражена дурацкой работой в салоне своего отца, он все-таки отрывался от своего коммуникатора и молча, но как-то колюче, смотрел на любимую. Хельга не могла выносить этот взгляд, а потому просто выходила на улицу и курила в молчании на крыльце дома. Патаки уже давно переехала к жениху. Сегодня был обычный воскресный вечер, который Хельга всегда называла про себя «возвращением в дурдом». Идею собираться каждую неделю всей семьей предложила Ольга и как всегда получила одобрение Боба и Мириам. Хельга тогда громко возмущалась, нарезая круги по их с Лоренцо спальне. Но мужчина был действительно умен, а потому, пережив «бурю в стакане», принес Хельгино пальто, набросил его ей на плечи и сказал, нежно поцеловав в щеку: — Это ненадолго. Потом мы сходим, куда захочешь. Только ты и я… Это обезоруживало Патаки. И она, хоть и с большим трудом, все-таки высиживала пару часов в обществе драгоценных родственничков. Наверное, единственным, за что Хельга могла бы поблагодарить своего отца, было знакомство с семьей Лоренцо и с ним самим. Боб Патаки грезил о слиянии двух компаний, а поскольку Хельга, хоть и против воли, принимала участие в бизнесе отца, тот притащил дочь на деловую встречу. Конечно, она знала Лоренцо еще в школе, но она не видела его много лет, и когда после длительного перерыва она взглянула на него снова, то отметила для себя, что этот богатенький Буратино чертовски хорош собой. Высокий кареглазый брюнет тоже не мог не заметить хмурую стройную блондинку. Его привлекала ее взрывоопасность. Все в окружении Лоренцо всегда были спокойны, как удавы, а потому Хельга стала целым фейерверком, ворвавшимся в его жизнь. Он действовал очень умело. Применив все свое обаяние и приобретенные им дипломатические навыки, ему все-таки удалось уговорить девушку сходить с ним на свидание. И Хельга не заметила, как пришла и на второе свидание, и на третье, и на четвертое… После первого секса с Лоренцо ее душа находилась в смятении. Девушка выкурила в тот вечер целую пачку сигарет, и когда та закончилась, Хельга пришла к выводу, что хочет видеть эти карие глаза так близко снова и снова. Взаимное признание в любви не заставило себя долго ждать. Когда все родственники были извещены о помолвке, Боб Патаки тогда впервые назвал Хельгу «доченькой» и сказал, что из нее наконец-то вышел хоть какой-то толк. Девушка в ответ что-то промычала и поспешила удалиться в «спасительный бункер» — объятья Лоренцо, который целовал ее в макушку, словно ребенка, и сидел с ней напротив камина в гостиной. — Знаешь, — сказала девушка однажды, — ты такой идеальный, что меня иногда просто тошнит от тебя. Он звонко рассмеялся в ответ. — И что же прикажешь с этим делать? — с улыбкой спросил мужчина. — Ну, не знаю, — пожала плечами Патаки, — курить начни, хотя бы. Или, скажем, ругаться грязными словечками, когда обсуждаешь со мной своих мудаков инвесторов. — А я думал, это твоя прерогатива, — Лоренцо весело посмотрел на невесту. Хельга вздохнула, сильнее прижавшись к нему. — Меня тошнит от тебя, — сказала она, закрыв глаза и положив голову ему на плечо. Такое гармоничное сочетание противоположностей иногда пугало Хельгу. Она столько времени потратила на чувства к человеку, которому была не нужна, что теперь, когда она была любима, все казалось ей таким хрупким. Но она бережно, словно дорогую китайскую вазу, проносила свою любовь к высокому кареглазому брюнету через всю свою раздражительность. И старалась быть с ним поласковее, несмотря на то, что Лоренцо любил ее такой, какая она есть.