Караванщик

      Я топчу дороги, утрамбовываю снег, выплевываю песок, мешаю грязь, проверяю посохом трясину и дрожу от страха за свою шкуру уже восьмой год. Караванщики обычно столько не живут, поэтому самые зеленые из новичков, еще не понявшие, что секрет выживания у каждого свой, спрашивают меня, почему я все еще не гнию где-нибудь в чащобах Биствуда. Или не мумифицируюсь в песках Фобосанда. Или, что самое примитивное, не любуюсь на доблестных офицеров таможенной службы со стен того города, где проживает желающий приобщиться к отсутствующей мудрости. Выклеванными глазницами.       Я никогда не смеюсь над ними, правда. Грех смеяться над пораженным подобным недугом - вечно чешущимися ступнями, зуд которых утихает только в дорожных сапогах. Мы с ними товарищи по несчастью, и потому я всегда стараюсь дать им самый надежный совет.       На заре своей карьеры я с самодовольным видом втолковывал: "Бери в поход только проверенных друзей и всегда дели барыш с ними честно". Я разочаровался в этой мудрости, петляя зайцем в кустах под свист арбалетных болтов - их выпускали те, с кем я по-дружески дрался в сточной канаве, еще не умея говорить. По их мнению, оставляя что-то себе, я делился недостаточно честно.       Потом, все еще окрыленный энтузиазмом, я изрекал каламбуры: "Никогда не портите отношений с властями городов, в которых торгуете - вы полностью в их власти". А потом случился один из самых больших и легких заработков в моей жизни - я развез по десяткам имперских городов печатные прокламации революционно настроенных юных аристократиков. Никаких проблем с таможней и пошлин - большинство таможенников просто не умеют читать, никаких грабителей - что тащить-то, бумагу со значками? И самое главное - практически неиссякаемое поле для шантажа! Словом, я знатно нажился на изобретении Хуана Марии Хорхе Гуттенбергеса, мир его бумажной пыли.       До недавнего времени я советовал: "никогда сам не давай взяток - позволь таможеннику проинспектировать весь твой караван. Он выберет товар себе по вкусу и станет твоим лучшим другом, защитником и... Соучастником". Как результат, меня чуть не утопили в бочке с прогорклым жиром, свистя над головой саблей - достопочтенный Аль-Пекарр ибн Рахмуд решил, что я выказываю ему неуважение, пытаясь пройти в жемчужину песков Сакку с пустыми руками.       Теперь я просто говорю им: "Ходи пешком". Они думают о романтике пешего путешествия и радости первых кровавых мозолей, и я их не разочаровываю открытием истинных причин. Во-первых, людей на коне и в доспехах все почему-то принимают не за профессиональную охрану, а за главных в караване. Они же являются лучшими мишенями - высоко сидят. Во-вторых, чтобы спрятаться под телегой из исходного положения "верхом", нужно сначала слезть с лошади, а это лишняя пара секунд. В-третьих, караванщик, являющийся мастером пешего передвижения, имеет неоспоримые преимущества в ситуации "добраться голодным, избитым, без одежды и, хуже всего, сапог, но живым, до ближайшего селения". В несчастливые периоды жизни из таких ситуаций, в целом, и состоит жизнь караванщика.       Многие считают меня трусом. Мне это на руку - ну в чем доблесть побить того, кто при виде огромных мускулов и звуке пьяного рева рефлекторно съеживается и отползает в угол? За счет этого мне не раз удалось выжить и даже нажиться в трактирах крупных городов во время народных гуляний - в мой угол отползали отдыхать особенно побитые судьбой и собутыльниками кутилы, и под шумок извлекаемый из бесформенного одеяния трусливого караванщика буздыган убедил многих из них прилечь отдохнуть от бренности бытия и тяжести кошелька. А столик в углу трактирщики в разных уголках мира заранее придерживают для меня. Это ли не прекрасно?       Впрочем, я отвлекся. А чем еще прикажете заниматься, пока ждешь в трактире очередного клиента? Многие скажут: пить вместе с охраной, беседовать о женщинах, хаять бургомистра, бить морды, да мало ли развлечений после недель странствий может предложить большой город? Мне - мало. Выпивку я считаю пустой тратой денег (кроме покупаемой для угощения клиента), охрану два раза одним и тем же составом не нанимаю - рискованно, бургомистр отдыхает с белошвейками через два стола, а когда у меня в последний раз была женщина, я и сам, откровенно говоря, не помню.       А вот и он. Пригож-Собой собственной персоной.       Мы росли вместе. Ну как вместе: он был старше на два года. На глаза наворачивается ностальгическая слеза - сколько раз он оставлял зубы на моем кулаке, сколько раз я нарывался пахом на его колено! Словом, друзья мы в детстве были - не разлей вода: Горж (тогда его еще звали Горж) рано оценил преимущества не умеющего воровать угрюмого рослого малолетки с большой дубиной, а я благодаря уличному авторитету и быстрому ножу Горжа сохранил все кишки там, где им и полагается быть, - внутри, в животе.       Горж был дьявольски красив. Если его отмыть и отчистить от грязи и крови. А еще он был весь в веснушках, за что многие за глаза звали его Рябым - трущобные мальчишки не больно разбираются, солнце поцеловало человека или оспа. Ну и как-то раз ему не повезло - очередная падкая до умытой красоты Горжа девчушка узнала о других, столь же наивных. Вечерком он пришел к ней, насвистывая, ополоснул лицо из ближайшей канавы и сел за стол. Девчонка подала ему полное блюдо тюри со слюдяной крошкой - остатками отцовской бутылки, видимо, надеясь, что он проглотит и не заметит. А когда Горж грозно вопросил, что это за дрянь, со страху так треснула сковородой ему по затылку, что он рухнул в миску лицом. Ну и приложила оглушенного Горжа в "блюдо" еще раз так двадцать, прежде чем выкинуть на улицу - чисто из женской мстительности.       Крошку он выковыривал сам, ножом, а я держал его руки, чтоб он от боли сам себя не зарезал. Когда он снова вышел на улицу, первое, что он услышал, было "А, здорово, Горж Рябой!". Горж бросился на незадачливого шутника и располосовал его в четыре взмаха - ему только и нужен был повод. Он огляделся, как бешеный пес, по какому-то стечению обстоятельств вдруг оказавшийся загнанным кошками, и увидел среди столпившихся зрителей Бешеного.       Бешеный был шестнадцатилетним концентратом садистичной, самозабвенной жестокости и любви к унижению. Это бы не привело его к особому успеху - таких было много, не будь он еще ветераном "кулачных боев", ну или как назвать тот вид уличных схваток, в которых у сходящихся сильно близорукий человек не заметит с первого взгляда наличия оружия. Он был мастером всех тех приемов, что даже мы, трущобные малолетки, считали грязными, вроде колотых ударов в пах или избиения лежачего ногами по лицу. Бешеный снискал авторитет еще и тем, что в драках никогда не останавливался на полпути - поверженных противников он избивал до полусмерти и, по слухам, еще и отдирал от них что-нибудь "на память". Ему предлагали место в своих рядах все шесть городских банд, но ему больше нравилось "возиться с детишками".       - Горж Рябой, да ты теперь еще и кривой да косой! А как был хорош да пригож собой! - срифмовал, улыбаясь раздувающимися, как гусеница, полная гноя, губами Бешеный. Сбежавшие посмотреть на драку пацаны угодливо захихикали - не смеяться над шутками Бешеного было рискованно. И в самом деле, лицо Горжа, искривленное в гримасе ярости, потеряло привлекательность вместе с симметрией.       Горж взглянул, прищурившись, на Бешеного, и я спрыгнул с крыльца, откуда наблюдал за происходящим. Оскальзываясь в грязи, я подбежал к лежащему на землю Горжу и Бешеному, сидящему сверху - тот уже заламывал кисть руки с ножом одной рукой, а второй, свободной, будто гранат резал - кровь брызгала изо всех ранок Горжа после каждого удара кулака. Я успел ударить два раза, первый - с разбега, и то лишь потому, что бил не в голову, как ожидал Бешеный, а по пояснице. Будь это мой счастливый день, моя дубинка разорвала бы ему почку.       Это не был мой счастливый день. Бешеный соскочил с Горжа, напоследок сломав ему нос со звуком, похожим на издаваемый крысой, раздавленной колесом тяжело груженной телеги. Он бросился на меня прямо с земли, сбив с ног, и попытался нащупать коленом мой пах, метя кулаками в глаза и горло. Я успел ударить его дубинкой по ребрам еще два раза, а потом он пинком сломал мне мизинец, и грубо выструганная деревяшка упала в грязь. Бешеный начал душить меня, наслаждаясь тем, что мне не хватает сил для сопротивления, и вцепился зубами в мою руку, когда я попытался выдавить ему глаз. На крик не хватило воздуха, равно как и сил на кувырок - Бешеный вдруг стал тяжелым, как гора, и начал стремительно чернеть вместе с небом. А потом он неожиданно широко улыбнулся мне от уха до уха - правда, чуть пониже рта, упал всем весом, и вместо живительного глотка воздуха мне в рот полилась его кровь.       Когда я выполз из-под него и откашлялся, местные пареньки уже разбежались кто куда - либо доносить, либо просто не быть свидетелями. Над дергающим ногами трупом Бешеного стоял Горж, и ничего в лице его не показало бы колебаний - только нож в руке ходил ходуном, разбрызгивая маленькие, прямо в воздухе густеющие капли.       Мы оттащили его под городскую стену и попросту утопили в зловонной жиже "отстойника" - копать было нечем, да и подозрительно. Я уговаривал Горжа отправить нож туда же, а он только смеялся - дрожащим, истерическим смехом. Конечно, мы видели мертвецов - мы, в конце концов, были детьми трущоб. Конечно, никто из нас не убивал прежде - нам едва было 30 на двоих.       И тут наши дороги разошлись, как мне казалось, навсегда. Я сбежал из города. Если стражи можно было не бояться, - за нашим районом устойчиво закрепилось определение "чертова дыра, где вечно пропадают люди", и городские власти были двумя руками "за" сохранение статус-кво, то вот бандиты, потерявшие талантливого рекрута, могли предъявить мне счет за услуги некроманта*. Горж избрал противоположный путь - решил попытаться заменить собой зарезанного Бешеного. В конце концов, его убил именно он - чей нож, того и сапоги**.       Я обошел восемь имперских городов, научился ловить и обеззараживать крыс перед едой, сломал об дубинку горожанина еще раз тот же палец (не считая трех других) в бытность подмастерьем у уличного вора, ткнулся в ученики к мастерам двух десятков профессий, легальных и не очень, и провел полтора года, шатаясь по дорогам разной безопасности. А потом меня осенило: больше всего мне нравилось именно... Шататься. И судьба моя была предрешена: освоенная за годы странствий дубина, она же - дорожный посох, да широкие плечи допустили меня в охрану богатого "шелкового поезда". В восьми лигах от любого человеческого жилья мы разобрали товар вместе с купцом и парочкой его телохранителей до последней косточки. Мои доблестные сотоварищи награбленное благополучно пропили, а я подался с ним в коробейники. А потом и сам, не следуя добрым советам жизни, начал водить караваны.       Про Горжа я много слышал, пару раз наведавшись по делам в родной город. Например, что он взял прозвище Пригож-Собой - для подчеркивания дивного сплава природной красоты и сетки ужасающих шрамов да в память о том "маленьком инциденте", определившем наши с ним жизни. Ни к одной из банд он так и не прибился, зато, по слухам, стал членом Имперской гильдии убийц, чей авторитет не в последнюю очередь держался на подобных "дневных кошмарах". В городе я его ни разу не застал - он много гастролировал, и тем сильнее было мое удивление, когда я услышал его голос прямо над ухом, проезжая городские ворота.       Я не сразу его узнал и попытался поприветствовать маленьким, утыканным шипами сюрпризом, однако, как выяснилось, контракта на меня у него не было. Он хотел предложить какое-то "жутко выгодное дельце", и я, глядя в его горящие нездоровым энтузиазмом глаза и пульсирующую под старыми шрамами кровь, почел за лучшее согласиться. Я пару раз вел дела с наемными убийцами. Больше отказов сотрудничать они не любят только последующие сплетни и возможную конкуренцию со стороны собратьев по ремеслу.       А потом я заинтересовался. Девять лет ни слуху, ни духу, и вдруг Горж специально наводит обо мне справки, выясняет род деятельности и делает мне, по его мнению, "предложение века" или что-то вроде. К тому же, дома я был проездом с партией "драконьей лавы", элитного мака, на который предъявляли спрос преимущественно доктора, предсказатели, богачи да те же наемные убийцы, и других заказов не имел. Не в последнюю очередь на мое решение подействовало очевидное соотношение скоростей усталого караванщика, бредущего рядом с телегой, и до крайности разозленного всадника, у которого хватит денег на породистую лошадь. Словом, во имя вечных ценностей, то есть барыша и консервации собственной шкурки, я назначил ему встречу в три пополудни в самом людном месте города, какое смог вспомнить.       И вот он, поломав комедию с поиском меня секунд тридцать (думаю, он знал, что я сижу за угловым столом, еще до входа в трактир), садится на стул и, вопреки ожиданиям, не закидывает ноги на стол, а культурно кладет их на соседний стул. Отлично - разговор будет дружеским.       - Сколько лет, сколько зим, дружище! - издалека начинаю я, стараясь звучать как можно глупее и радушнее. - Как жив-здрав? Тут подают, как помню, отличный майлд***...       - Позволь мне самому тебя... Угостить, - Пригож-Собой наклоняется ко мне, гибким, как змея, телом перегибаясь через всю столешницу. Я нарочито заметно сглатываю, кадык ходит ходуном, но Горж смотрит мне в глаза. Неожиданно он резко выбрасывает руку с ножом в направлении моего лица и удовлетворенно, хоть и болезненно усмехается, когда я пинаю его в колено, отталкиваясь от стола и ударяя кулаком по его пальцам.       - А ты в хорошей форме, - с удовольствием отмечает он, пряча нож, а меня сдерживает от броска на него только хорошо натренированный инстинкт самосохранения.       - Мы слишком взрослые для игр с ножичками, Горж, - побагровев, бросаю я в его ухмыляющуюся гротескную маску, которую он зовет лицом. - Чего ты хочешь?       - Я? Например, майлда. Ты, кажется, хотел меня угостить? - невинно осведомляется это чудовище и подзывает одну из подавальщиц. - А чего хочешь ты? Грога? Бурбона? Ах да, ты не пьешь, - вот теперь он меня действительно пугает. Память ли у него сработала или наведенные справки, чем меньше о тебе знает член Имперской гильдии убийц, тем лучше для тебя. - Судя по тому, что о тебе говорят коллеги, ты обычно хочешь... Нажиться. И не знаешь страха начисто, возя такой товар, что твоих потомков можно вешать до седьмого колена.       - Что ты предлагаешь? - после некоторых раздумий говорю я, глядя, как убийца, обслуженный мгновенно и за счет заведения, неторопливо потягивает действительно отличный эль.       Горж отирает изящно очерченный рот шелковым платком и лишь потом отвечает, явно прикрывая им ухмылку.       - О, ничего необычного. Убить дракона. Примечания: *Подразумевается, конечно, расправа в порядке мести. В Империи работает всего три сертифицированных некроманта, и едва ли они предъявляют счета кому-то, кроме своих постоянных нанимателей - королевской семьи, Имперского высшего суда и Академии военных искусств - примечание автора. **Для подтверждения своих душегубских умений убийства предшественника во все времена было более чем достаточно. В трущобах же, за бедностью местной коньюктуры, обобрать свеженький труп - дело не просто святое, но даже богоугодное - примечание автора. ***Mild Ale - вид эля - негазированного пива быстрого брожения, оставляющий на языке шелковистый привкус кожи юной девушки. Ну или так его рекламирует местный трактирщик, предлагая в комплекте парочку белошвеек постлетаргического возраста для сравнения - примечание автора.