Девятиклассница

      — Серёж, мне нужна твоя помощь. Когда ты уже освободишься?              Моя любимая жена уже в третий раз дёргала меня за рукав серой толстовки, пока я правил очередной баг на проекте. Десятая таска на фикс багов за второй день — швейцарцы из новой компании решили доконать меня. Кажется тайцы, которые работали со мной только отдыхали. Я даже не обедал сегодня, а Оля снова что-то канючила, но я слышал её только краем уха. Голова гудела, как сервер.              — Скоро, — слишком сухо выдал я, не отрывая взгляда от монитора и машинально поправляя очки. — Сейчас баг пофикшу для Клаудио и подойду.              Не то чтобы я не собирался ей помочь — помыть посуду, развесить бельё, прибить полку или выкинуть мусор — я всё бы сделал, но, чёрт возьми, не сейчас. У проекта, на который мы уже угробили год, горел дедлайн, а Клаудио пушил меня, чтобы я пофиксил баг до конца дня.              — Ты слишком много работаешь, — пробурчала она, снова потянув меня за рукав, оттаскивая руку от клавиатуры.              Я с трудом сдержал раздражённый вздох, но сдался: Оля села боком ко мне на колени, обвила руками шею и закрыла половину экрана. А я продолжал печатать одной рукой, другой отвечая Джону — нашему тестировщику, который в этот момент, судя по всему, решил зафлудить мне весь Slack.              — Серёж, ты вообще слышишь, что я говорю? — Оля взяла моё лицо в ладони и заставила посмотреть на себя.              Я машинально сжал челюсть, чтобы не сорваться. Чат мигал, тесты падали, в консоли красным орал линтер, а она сидела у меня на коленях, ёрзала и отвлекала к чёрту все мысли, унося их далеко от кода — и явно не туда, куда следовало.              Я откинулся на спинку кресла и с шумом выдохнул.              — Оль, я же всё это делаю ради нас. Ради тебя.              Положил ладонь ей на живот. Просто так, по привычке. Она тут же замерла.              Внутри что-то неприятно дёрнулось — вспомнил о том, что лучше бы не вспоминать.              «Два года. Целых два, мать их, года».              За это время я успел несколько раз поменять работу, купить вторую квартиру, объездить вместе с ней полмира, а ребёнка — так и не было.              Мы переехали в новую трёшку — светлую, просторную, с высокими потолками и ровно той планировкой, о которой она мечтала ещё со времён нашей однушки. Всё делалось по проекту дизайн-студии, с которой она возилась почти полгода: сама выбирала плитку, свет, текстиль, спорила с дизайнером по Zoom, потом снова передумывала и переделывала, пока не стало «идеально».              Я, по сути, только платил — бешеные бабки, к слову. Каждая стена, каждая ручка на шкафу стоила как кусок моей души, но я молчал. Хотел, чтобы она была счастлива.              И, когда Оля ходила по новой квартире, гладя пальцами столешницу или радостно ахая от встроенной подсветки, я ловил себя на мысли, что горжусь тем, что смог, что теперь у неё есть всё, чего она когда-то хотела.              Даже детская стояла готовая: обои наклеены, шторы повешены, мягкий светильник, плюшевый мишка с дивана глупо улыбался — и всё. Тишина.              А на моих плечах — ипотека, которая давила мёртвым грузом.              Вот почему я и вкалывал, как ненормальный. Почти круглосуточно. Иногда казалось, что если остановлюсь — всё просто рассыплется.              Оля опустила взгляд.              — Я понимаю, — прошептала она и прижалась ко мне плечом.              Я развернул клавиатуру ближе, потому что при сборке всё горело красным, а у меня, как водится, подгорало всё остальное.              «Ласточка опять улетела в свои мысли…» — подумал я, краем глаза глядя, как она, уставилась в окно. И вот сейчас я не мог её оттуда вытащить, потому что всё горело — и на экране, и у меня.              Пару минут спустя Оля тяжело вздохнула и потянулась встать с моих колен. Я машинально задержал её, обхватив за талию. Поцеловал в щёку и ладонью медленно провёл по её шее. В этом жесте было больше извинений, чем страсти.              — Не обижайся, ладно? — почти виновато бросил. — Я скоро подойду.              Оля чуть улыбнулась, едва заметно кивнула и прижалась лбом к моему лбу.              — Я пока ужин приготовлю, — шепнула она.              Я отпустил её, глядя, как она уходит на кухню, босиком по паркету, в своей старой футболке, что я когда-то привёз с конференции в Берлине. Потом мельком глянул в окно — закатное солнце лилось в кабинет густым, оранжевым светом, пробегая бликами по монитору и столу, заваленному кружками и проводами.              «Блин… Клаудио ждёт апдейт уже второй час. Надо ускоряться».              Втянул воздух, вернулся к коду и начал пробегать глазами строки — поправить вёрстку, переписать хэндлер, починить к чёрту этот грёбаный линтер. А солнце всё ещё лилось из окна, золотя клавиши, и от этого становилось как-то невыносимо спокойно и тревожно одновременно.              Через полтора часа, которые пролетели как одна секунда, я наконец выдохнул. Линтер, впервые за день, прошёл, финальный коммит улетел на GitHab, и я, не веря в удачу, откинулся в кресле.              «Готово. Можно дышать».              Я потянулся, чувствуя, как хрустит спина, и, шатаясь от усталости, вышел из кабинета.              Из кухни уже тянуло божественным ароматом — смесь сливочного соуса, расплавленного сыра и чего-то такого домашнего. Оля стояла у духовки, чуть наклонившись вперёд, проверяя лазанью. Чёрные леггинсы подчёркивали изгибы так безжалостно, что у меня мгновенно вылетели из головы все мысли про фронтенд, вёрстку и Клаудио с его срочными тасками. Вот этот вид — её тонкая талия, чуть выгнутая спина, аккуратный хвостик на затылке — преследовал меня с восьмого класса. И, видимо, до сих пор не собирался отпускать.              Я стоял в дверях, как последний идиот, и просто любовался. А желудок тем временем сводило от запаха. Оля, чёрт возьми, с каждым годом готовила всё лучше.              Она услышала мои шаги, выпрямилась и обернулась. Глаза засияли, губы расплылись в улыбке.              — Неужели ты закончил?              Я подошёл ближе и обнял её со спины, положив ладони на талию, ощущая, как тепло от её тела быстро вытесняет усталость.              — Ага, наконец-то, — выдохнул ей в ухо, слегка улыбнувшись. — Пусть Клаудио подавится моим кодом. Я хочу есть. И не только лазанью.              Хитро посмотрел на неё, и она тут же залилась румянцем, захихикала — точно так же, как двенадцать лет назад, в школе. И я снова поймал себя на мысли, что время летит, а она всё та же. Всё моя.              Оля развернулась ко мне, положила руки на шею и чуть привстала на носки. Я посмотрел в её зелёные глаза, в которых отражался мягкий свет лампы над столом. Пухлые губы расплылись в улыбке.              — Сначала — лазанья, — сказала она с притворной строгостью. — Свежая она вкуснее. А потом уже можно заняться всякими пошлыми делами.              Я наклонился к её уху, почти касаясь губами.              — А я бы не прочь поужинать тобой, — прошептал.              По её коже пробежали мурашки, такие явные, что я едва не рассмеялся. Она усмехнулась, отвернулась, пыталась спрятать улыбку.              — Лазанья всё равно вкуснее. И, между прочим, питательнее, чем я.              — Не соглашусь, — потянул её за руку.              Она не успела ничего сказать, как я уже подхватил её и уверенно посадил на столешницу. Оля закатила глаза, улыбнулась и цокнула языком.              — Ну, Серёж…              Я встал между её ног, и, не отрывая взгляда от её губ, наклонился почти вплотную.              — Так, напомни, — тихо сказал я, почти касаясь губами, — с чем ты просила меня помочь?              Она пожала плечами и отвела взгляд, не зная, как начать. Я чуть отстранился, убрав ладонь с её бедра.              — Что случилось? — настороженно спросил.              — Мне снова нужна твоя помощь… с книгой, — сказала она, всё так же избегая моего взгляда.              Я выдохнул, провёл пальцами по её шее, успокаивая и себя, и её.              — Оль, я же уже помогал тебе, — напомнил с лёгкой усмешкой. — Я, между прочим, целую бонусную главу для твоей первой книги написал.              Она тут же жалобно посмотрела на меня снизу вверх с этими своими щенячьими глазами, от которых, кажется, ни один мужик не спасётся.              — Ну пожалуйста, — проскулила она. — Мне так понравилось, как тогда вышло. Хочу, чтобы ты ещё раз помог.              Я прикрыл глаза и чуть покачал головой.              «Опять книги».              Оля уже несколько лет писала свою историю — нашу историю. Всё не могла успокоиться. Днём сидела в офисе у отца, ковырялась в бумагах, ненавидела каждое совещание, каждый звонок, каждый дурацкий отчёт. Говорила, что должна помогать — что у семьи бизнес, что она обязана. А вечером садилась за ноутбук и оживала — писала, правила, редактировала, всё переписывала заново, будто искала ту самую идеальную версию прошлого, где всё не болело.              Я тысячу раз просил её уйти с работы у отца. Найти что-то своё, что цепляет. Но она только упрямо сжимала губы и говорила: «Не время». Так что я хотя бы радовался тому, что она писала. Потому что иначе утонула бы — в ненавистной работе и в мыслях о том, что так долго не может забеременеть. Мне самому, если честно, от этого легче не становилось.              Вздохнул и хмыкнул, посмотрев на неё, а она уже сияла предвкушением:              — Оль, я не писатель, как ты. И вообще не романтик.              Она моментально закатила глаза, хлопнула меня по плечу и фыркнула:              — Ага, конечно. Ты у нас вообще-то капец какой романтик. Только притворяешься программистом.              Я усмехнулся, качнул головой.              — Если бы романтика билдилась так же быстро, как фронт, я бы уже релизнул тебя в статус вечной музы.              Она прыснула со смеху и ткнула меня пальцем в грудь:              — Вот видишь! А говоришь, не романтик, — положила локти мне на плечи. — Так поможешь?              Я вдохнул и спросил в ответ:              — А о чём ты сейчас пишешь?              — Редактирую концовку девятого класса, — сказала она, чуть улыбнувшись. — Как мы с тобой танцевали на последнем звонке, и как потом сдавали экзамены.              Я качнул головой, глядя мимо неё.              — А потом ты уехала в Нижний. А я остался.              На секунду в её глазах мелькнуло что-то хрупкое, неуверенное. Она прикусила губу и тихо спросила:              — А что ты тогда чувствовал?              Я чуть криво усмехнулся.              — Я тогда думал, что ты меня забудешь. Новый город, новая школа, новые люди… но я всё равно старался каждые выходные садиться на электричку и ехать к тебе. Хоть на пару часов.              Её глаза потеплели.              — Я помню. И как к тебе летом ездила. И как мы… занимались любовью на том старом жёлтом матрасе в пустой квартире родителей.              Я хмыкнул, улыбнулся краем губ.              — Ну да… было прикольно. Особенно когда я приезжал в Нижний и приставал к тебе на каждой лавке. Лез под футболку… и вообще куда только можно было.              Оля прыснула от смеха, качнула головой:              — Господи, Серёж… Да. Ты был невыносим.              — Ага. Но всё равно тогда было паршиво, — сказал уже тише. — Вроде мы виделись, а всё равно тебя не хватало. Ты была далеко. И я боялся, что потеряю тебя…              Оля посмотрела на меня долгим, нежным взглядом, положила ладони мне на лицо и чуть приблизилась.              — Зато потом нашёл, — прошептала она почти у самых губ. — Потому что я всё равно всегда была твоей. Несмотря на расстояние, несмотря на всех… несмотря ни на что. Ты спас меня, Серёж.              Я ничего не ответил — просто поцеловал её, как будто всё, что мы прожили — эти годы, города, ссоры, тишину — можно было растворить одним движением.              «По-другому и быть не могло. Она — моя. А я — её. Навсегда».