Девятиклассница

      Шестого июня был экзамен по русскому языку. Мы все написали его довольно спокойно, без особого напряжения, но лёгкое волнение всё же витало в воздухе. Ребята тут же предложили отметить, но в этот раз я отказалась: нужно было паковать оставшиеся вещи перед переездом.              Уже на следующее утро к дому должна была подъехать «Газель» — перевозить мебель и коробки. Но хуже всего было то, что папа в категоричной манере отказался нанимать грузчиков.              — Да неужели так сложно просто заплатить людям? — возмущалась мама.              — Вот ещё, — фыркнул он, не отрываясь от телефона.              — Ты себе спину надорвёшь.              — Не надорву. Сейчас брату и отцу наберу. Завтра сами всё перетаскаем.              Мы с мамой синхронно закатили глаза.              Это была или жадность, или упрямство высшей пробы. Грузчиков он мог себе позволить спокойно, но нет. Всё решил делать «по-мужски».              — К тому же, можно Олиного Серёжу припахать, — добавил он, поднося телефон к уху и уже переключаясь на разговор с дедушкой.              Я сверлила его спину недовольным взглядом.              «Как будто Серёжа — грузчик. Что за издевательство? Сам не захотел нанимать людей, так теперь надеется на бесплатную рабочую силу?».              Папа никогда не жаловал Серёжу. Считал его инфантильным, легкомысленным и вовсе не тем, кто мне «подходит». После того случая — когда я едва не забеременела, а мама, конечно, растрепала всё отцу, — его антипатия только усилилась. Он окончательно увидел в Серёже худший возможный вариант. И теперь, я была почти уверена, внутри он даже радовался: мол, переезд сам всё расставит по местам, уберёт «лишнего» человека из моей жизни.              Папа всегда мечтал выдать меня если не за богатого, то хотя бы за перспективного — с нужной фамилией, связями, амбициями. В его глазах Серёжа был противоположностью всего этого. Он не был отличником, как когда-то сам папа. Серёжа читал фантастику, играл в компьютерные игры, думал не о том, как произвести впечатление, а о том, что ему на самом деле интересно. Да и отец у него — военный, не юрист, не экономист, не предприниматель. Всё это вызывало в папе снисходительную усмешку и железную убеждённость: «Пройдёт». Он считал наши отношения детской блажью. Мимолётной привязанностью, о которой через год никто и не вспомнит.              В один из вечеров мама призналась: она предлагала папе оставить меня у бабушки, чтобы я могла доучиться в гимназии или даже в другой обычной школе, но в родном городе. Это обсуждалось ещё до того, как они сообщили мне о переезде. Но папа отрезал: «Дочь должна жить с родителями, пока замуж не выйдет». Откуда он это взял, я не знаю. В его голове я, видимо, была чем-то вроде коровы, которую передают из рук в руки — сначала родитель, потом муж. Главное, чтобы «приданое» соответствовало.              И как бы сильно я ни злилась на него в последние месяцы, как бы ни ненавидела за это решение, я не могла ему противостоять. Я просто мечтала — как можно быстрее повзрослеть и сбежать. Стать независимой. Перестать быть чьей-то дочерью, чьей-то обязанностью, чьей-то будущей сделкой. Но всё это было в мечтах. В реальности я, как обычно, просто молчала. И продолжала сжимать в себе всю эту боль.               — Оль, — тихо позвала мама. В её взгляде была и жалость, и тревога. — Попросишь Серёжу? А то эти трое, правда, спины посрывают.              Я демонстративно громко вздохнула и, хотя мне совсем не хотелось впутывать Серёжу в мамины и папины разборки, ответила:              — Ладно.              Глубоко внутри я всё равно была рада: «Пусть Серёжа будет со мной до самого отъезда. Это хоть немного отодвинет расставание».              Ольга [20:17]       Серёж, можно тебя попросить?       Поможешь нам завтра с погрузкой?              Пока он молчал, я уже раз десять пожалела, что написала. Хотела даже подойти к маме и сказать, что Серёжа не сможет. Не потому что он откажется — просто потому что мне было неловко просить его об этом.              Сергей [20:46]       Да, конечно       Не вопрос)              Его ответ согрел мне сердце: «Мы проведём чуть больше времени вместе». А ведь изначально план был, что он просто подойдёт попрощаться, когда мы уже будем собраны.              

***

             Я ненавидела день отъезда всеми клетками своего тела. Как только открыла глаза утром, сразу ощутила, как накатывает.              Вспомнила, как год назад провожала Серёжу — тогда он уезжал в Воронеж всего на месяц. Как тяжело мне было. Как сильно я плакала. Как мама успокаивала меня, шепча, что месяц пролетит незаметно.              Но сейчас всё было иначе. Теперь уезжала я. И не на месяц — навсегда. А он оставался.              Ночью я почти не спала — всхлипывала в подушку, чтобы никто не слышал. Надеялась, что хоть утром, пока Серёжа будет помогать с коробками, я смогу не расплакаться. Не хотела ранить его ещё больше. Мы оба еле держались. И если добавить сюда ещё и слёзы — это было бы невыносимо.              Когда Серёжа поднялся на восьмой этаж, дверь квартиры уже была распахнута. Он только вошёл, потянулся ко мне — как вдруг папа тут же рявкнул:              — Серёг, хватай! — показал на неустойчивую стопку досок от разобранного комода.              Нагимов с реакцией гепарда бросился в сторону, перепрыгивая коробки. И успел — ничего не грохнулось. Но внутри у меня всё сжалось от боли: «Он даже не успел поцеловать меня. Плевать я хотела на эти доски».              Лифт в доме был обычный, не грузовой. Поэтому всю тяжёлую мебель — диваны, шкафы, ящики — папа, дядя, дедушка и Серёжа таскали по лестнице с восьмого этажа.              Папу мне было жаль меньше всего. Если бы он действительно сорвал спину — это была бы честная расплата за его принципиальную глупость.              Я стояла у подъезда, придерживая тяжёлую металлическую дверь, чтобы она не захлопнулась, и молча наблюдала, как мужчины один за другим спускаются с верхних этажей с мебелью, коробками, завёрнутыми в старые одеяла зеркалами и связками каких-то трескучих полок. У Серёжи в руках то была микроволновка, то — какой-то короб, а на лице всегда — лёгкая, добрая усталость. Он даже не жаловался. Ни разу.              — Осторожней с углами, это же стекло, — кряхтел дедушка, карабкаясь вниз следом за Серёжей с небольшим, но неудобным журнальным столиком.              — Да я аккуратно, — отозвался Нагимов, улыбнулся и глянул на меня. — Я же не слепой.              Я опустила глаза, чтобы не расплакаться.              Сильный и крупный дядя выносил диван вместе с отцом. Они дышали тяжело, шумно, будто перетаскивали не мебель, а куски бетонной стены.              — Скажи мне ещё раз, что грузчики не нужны, — ворчал дядя, подпирая плечом одну из сторон.              — Да нормально! — отмахнулся отец, спускаясь боком по лестнице. — Чего зря деньги тратить, когда у нас вон, — кивнул на Серёжу, — молодая кровь есть. Энергию девать некуда.              — Молодая кровь, может, и есть, но циркуляция уже замедляется, — прокомментировал Серёжа с лёгкой усмешкой, передавая коробку дедушке.              Потом, уже громче, добавил:              — Хотя ничего, справляемся. После такой разминки и на тренировку идти не придётся.              — О-о, вот я тоже думаю, — поддержал его дед, вытирая лоб рукавом. — Одни плюсы от переезда.              — Если не сдохнем по пути, — буркнул дядя. — У тебя там, кстати, телевизор нормально прикручен?              — Нормально, — отмахнулся отец. — Я же сам делал. Чего ты как старая бабка?              Я стояла и всё это слушала, не вмешиваясь. Всё, что хотелось — нажать на паузу, застопорить момент. Потому что когда они всё загрузили бы, была бы последняя дверь, последний взгляд, последнее «пока». А пока они таскали мебель и спорили о том, кто как держит коробку, мир хоть чуть-чуть, но оставался на месте.              Иногда Серёжа подходил ко мне ближе. Бросал короткий взгляд, молча улыбался — и сразу снова исчезал в дверях, за которыми ждал восьмой этаж и следующий рейс. Я не смела его обнять, не смела даже дотронуться, чтобы не развалиться прямо тут, на асфальте, под серым небом и тупой этой «Газелью», которая всё больше наполнялась нашим прошлым.              — Осталось совсем чуть-чуть! — крикнул отец. — Книжки да обувь. И всё, финишная прямая!              — У вас же дома целая библиотека, я помню, — усмехнулся Серёжа, вытирая ладонью шею.              — У неё мать вон сколько «Психологии семейной жизни» насобирала, — вздохнул дядя. — Как будто это ей помогло.              — Колян, ну не начинай, — буркнул отец. — Просто неси коробку, философ.              Когда большая часть мебели уже перекочевала в «Газель», отец, наконец, выпрямился, потрескивая спиной, и, потирая ладонь о ладонь, сказал:              — Так, с тяжёлым вроде закончили. Остались мелочи. Мы тут сами докидаем, — глянул на меня и Серёжу. — А вы... идите. Погуляйте. Попрощайтесь. Только недолго.              Я застыла, не поверив.              «Он — сам это сказал. Добровольно. Без подколов, без язвительных замечаний. Просто… разрешил».              Серёжа тоже удивлённо моргнул, но потом, догнав момент, кивнул:              — Принято, Владимир Андреевич.              — Угу, — буркнул отец, отворачиваясь к коробке с обувью. — Только не теряйтесь. Нам ещё ковёр закрутить.              — Да мы быстро, — спокойно ответил Нагимов и потянул меня за руку.              Мы молча пошли вдоль дома, на соседнюю детскую площадку с облупленной скамейкой. Там мы иногда сидели, когда Серёжа провожал меня до дома после школы, целовались и дурачились, не хотя друг друга отпускать. Как и сейчас.              Сели рядом. Он молчал, смотрел в сторону дороги. Я — на него. Всё внутри дрожало.              — Ты хорошо держишься, — тихо сказал он, не глядя. — Даже чересчур.              — Ага, — прошептала я. — Только сейчас я, кажется, развалюсь.              Повернулся, взял меня за плечи и притянул ближе.              — Разваливайся, — выдохнул.              Я уткнулась носом ему в шею, уже не сдерживая слёз.              Впервые… Впервые Серёжа не пытался меня отвлечь, не отшучивался, не говорил: «не плачь». Он просто был рядом — таким, каким был нужен. И пусть ему, как всегда, было тяжело видеть мои слёзы, в этот момент он их принял без слов.              — Как же я без тебя? — выдохнула.              — Оль, — он чуть улыбнулся, медленно гладя меня по спине. — Я приеду к тебе на следующие выходные. Посмотрю на вашу хату в небесах.              Я невольно усмехнулась сквозь слёзы, вспомнив, что моя будущая квартира на семнадцатом этаже.              Не знала, что сказать. Горло сдавило, слова застряли где-то в груди. Я отчаянно и жадно вдыхала запах Серёжи. Не хотела отпускать, даже на секунду, внутри всё кричало: «Нет!». Не хотела думать, не хотела будущего. Не хотела этой новой реальности, где нас больше не будет, как раньше. Хотела просто проснуться полгода назад — зимой, перед Новым годом, когда мы смеялись, держались за руки и верили, что всё у нас впереди. Где мы были счастливы. Где не было ни отъезда, ни чемоданов, ни этой пронизывающей тишины между словами.              — Обещай... — прошептала я, прижимаясь лицом к его шее, — что мы не потеряем друг друга. Что бы ни случилось.              Он тяжело выдохнул:              — Я не хочу тебя терять.              Я подняла на него глаза — и всё сжалось внутри. Он был такой близкий, такой родной. И уже — почти недосягаемый.              — Просто... если вдруг мы поругаемся, если всё пойдёт наперекосяк… всё равно — пиши, звони. Не исчезай.              Он опустил лоб к моему, прикрыл глаза.              — А ты? — спросил тихо. — Тоже не спрячешься?              — Не спрячусь.              — Ну всё, — хрипло усмехнулся он. — Тогда у нас договор.              Я чуть отстранилась и посмотрела в его глаза:              — Мы вместе. Навсегда.              Серёжа не медлил ни секунды, он улыбнулся мне так тепло и любяще, а потом просто поднял руку и протянул мне мизинец. Так по-детски. Так нелепо. Но в этот момент — священно. Я зацепила его палец своим.              — Клянусь, — выдохнул он.              — Клянусь, — повторила я, глядя в его глаза.              И мы оба знали, что это может быть ложью. Что время переломит, притупит, ранит и может разорвать. Но в этот миг — мы верили.              Он сжал мой мизинец, коснулся ладонью моей щеки, а потом медленно поцеловал. В этом поцелуе было всё — страх, нежность, прощание. Я обхватила его за шею и вжалась всем телом, молясь остаться — в нём, в этом моменте, в этой реальности, где не надо уезжать.              Я была готова отдать душу, сердце и тело — только бы время остановилось. Хоть на миг. Но оно, как назло, упрямо и неумолимо текло дальше — пока не раздался свист отца со стороны подъезда. Серёжа глухо выдохнул, почти не открывая глаз:              — Вот и всё, да?              «Всё…»              С тяжёлым сердцем я отстранилась от Серёжи и обернулась. Вдалеке мама махала рукой над головой, беззвучно говоря: «Поехали». Мы поднялись с лавочки и пошли к машине самым медленным шагом на свете, крепко держась за руки.              — Ну всё. Отчаливаем, — скомандовал папа, стоя у открытой дверцы «Газели».              — А ковёр? — вспомнил Серёжа.              — Да уж погрузили, — хохотнул дядя. — Тебя не дождёшься.              Папа пожал руку деду и брату — и тут же забрался на переднее сиденье. Машина тяжело тронулась с места.              «Он даже не взглянул в сторону Серёжи. Даже не подумал пожать ему руку. И я не удивлена».              Но дядя с дедушкой сделали пару шагов к нам и по очереди крепко пожали Серёже руку.              — Спасибо тебе, парень, — сказал дед.              — Выручил, — добавил дядя.              — Да ладно вам, — спокойно ответил Серёжа, чуть улыбнувшись.              Они кивнули и пошли в сторону остановки. А мама подошла к нам почти бесшумно.              — Ладно, Оль, поехали, — мягко сказала она с грустной улыбкой и кивком указала на нашу Тайоту.              — Можно ещё минутку? — умоляла я, чувствуя, как снова подступают слёзы.              — Конечно.              И прежде чем уйти, мама подошла к Серёже и крепко его обняла. Он немного наклонился, чтобы обнять её в ответ. В этот раз она ничего не шепнула ему на ухо, как тогда, на Последнем звонке. Только, отстранившись, чуть потрепала по голове.              — Ну всё, теперь прическу можно выкидывать, — усмехнулся Серёжа и провёл ладонью по волосам, пытаясь всё вернуть на место.              Мама тихо рассмеялась.              — Только недолго, — сказала она и пошла к машине.              Как только за ней закрылась дверь, я не выдержала. Резко обняла Серёжу, уткнувшись носом в его грудь. Он крепко прижал меня к себе.              — Я люблю тебя, — выдохнула я, почти не слышно.              Он поцеловал меня в макушку.              — Знаю, — тихо сказал он. — И я тебя. Напиши, как доедете. И не реви в дороге, а то у мамы инфаркт будет.              Я подняла взгляд и посмотрела ему в лицо. Он слабо улыбался, но глаза… глаза были полны такой тишины и боли, что сердце сжималось. Серёжа не плакал. Он всегда держался. В нём всегда была сила, которой мне не хватало.              Он коснулся ладонями моего лица, коротко поцеловал и отпустил.              — Люблю, — снова прошептала я.              Он усмехнулся уголком губ:              — Люблю.              Я развернулась и пошла к машине. Села на переднее сиденье, захлопнула дверь и, прежде чем мы тронулись, обернулась. Через стекло увидела, как Серёжа стоял, одна рука в кармане, вторая чуть поднята — не махал, просто держал. Лицо спокойное, но взгляд такой, от которого сердце сломалось.              Машина тронулась. Я не отрывала взгляда от Серёжи, пока мы не выехали со двора. Тогда мама мягко сжала мою ладонь, отпустила — и включила в колонках Земфиру. «До свидания».              Впереди было только туманное, чужое, и, казалось, совсем не моё будущее.              — До свидания, мой любимый город…