Мой король

      Громадная бесконечная зала, белоснежная, с занавесью дорогих бархатных штор и ложью царственного мира. Фальшь сквозит в каждом слове, в каждом жесте, в каждой улыбке придворных и гостей протухшего мира. Лицемерие и лесть — вот два чувства, что поселились здесь, как кажется, навечно, пропитали собою стены, расписали пол, укрылись за колоннами. И даже сейчас, когда в зале пусто и, кроме него, никого и нет, ощущение лжи, духовного гниения чувствуются кожей, дрожью проходят по телу — неприятно и противно.       Под ногами словно шахматная доска раскинулась, но вот кто сделает ход следующим — красные или синие? — ответа нет. Как, впрочем, и нет предположения: а за кого играть? За чью сторону вступать в борьбу? Красные давно погрязли в крови — но ведь клялся когда-то быть рядом. Синие вновь замышляют очередной переворот — но их невозможно судить.       — Грег!       Шут вздрагивает от громкого голоса, вырываясь из плена своей задумчивости, оборачивается — и сталкивается взором с глазами, наполненными бесконечной темнотой. Обманчивыми, полными презрения и злобы. Парень резво подскакивает к своему рассерженному монарху.       — Да, мой король.       В глазах, голосе, во всей фигуре шута — словно бы надломленность, сожаление, боль. И фигурка — тоненькая, будто бы руки, ноги, голова — все держится на шарнирах. И поклон — ловкий, гибкий — как если бы согнули хрупкую тростинку — выдает отчаяние.       Смех, счастье, яркий веселый блеск лучезарных глаз — все исчезло, испарилось в мгновение ока вместе с беззаботной юностью.       — Почему ты не явился на казнь? Неужели не хотелось посмотреть на то, как вершится правосудие?       Голос, прожженный ненавистью, осуждением — резкий, грубый, властный. А глубокие, словно бездонное небо, бесконечно синие глаза шута смотрят — нет, не с омерзением, не с болью — с жалостью и состраданием.       — Я не могу взирать на ваше падение, — горько откликается Грег, и бубенцы на его желтом с черными горошинками колпаке уныло звякают. — Мой король, неужели вы не видите, что погибаете? Ваши крылья давно потускнели, ваш взгляд полон тьмы, а ваше сердце…       — Хватит!       Хлесткая пощечина — и шут дергается в сторону, вздрагивает — и вновь застывает надломленной куклой пред своим господином.       — Вы падаете, мой король. В бездну, из которой нет возврата. Оглянитесь: неужели не хочется вернуться, стать иным? Возможно, надежда еще есть. Опомнитесь!       Отчаяние. Боль. Грусть. Сердце давно не знает иных чувств. «Мой король, вы ведь давно просыпаетесь по ночам от собственного крика, полного страха и страдания? Вы чувствуете, как тревожно стучит сердце, когда вы заходите в склеп, когда смотрите на них? Вы ведь плачете в своем кабинете, пока никто не видит, не тревожит? Мой король, неужели нельзя иначе?»       — Забываешься! — рычит монарх, сжимая кулаки. — Оставь меня, глупый насмешник! Или хочешь на плаху, вслед за ними?       — Мой король… Ивон… — беззвучно произносят губы.       Шут разворачивается — и уходит прочь, зябко обнимая себя за плечи, будто повеяло холодом. А ведь действительно холодно. Морозными шероховатыми пальцами сжимает сердце боль — от нее теперь не избавиться. Уже давно подчинился. И все они — лжецы и шуты, праздные марионетки!       — Прежний Ивон давно мертв, глупый лицедей. Поздно горевать — время ушло.

****

      В комнате становится немного теплее, и Грег слегка позволяет себе расслабиться. Он смотрит на свое отражение в зеркале: нахальный двойник лишь показывает парню язык и скрывается за ширмой — переодеваться.       Когда они успели измениться? Когда юный светловолосый весельчак с хитрющей широкой улыбкой, с открытым взглядом стал одиноким сломанным деревцем посреди бескрайней мертвой земли? Когда солнечный дивный человек, что мечтал во всем походить на отца, стал… отражением? Искаженным, пугающим, нелепым отражением себя прежнего? Карточный домик иллюзий покрылся плесенью, пылью, обветшал и рассыпался, обнажив жизнь — нагую, беспомощную, что раскинула руки — объятия — и приняла, впиваясь острыми зубами в шею, выпивая силы, словно ламия. И не насытиться ей.       — Глупо, — неожиданно сообщает отражение, высунувшись из-за ширмы, лукаво поглядывая на плюхнувшегося на небольшую застеленную желтым покрывалом кровать Грега. — Он уже пал. Сколько крови на руках твоего короля? А кого он сегодня казнил? Ах, да: городского старосту! За что? А потому что язык за зубами не держит — больно длинный выдался, во рту не помещался! Что он там решил высказать? Что королевские войска бесчинствуют? Что добрая половина жителей голодает? Если бы твой король знал, скольких поглотила ненасытная сточная канава! А ему все чудятся заговоры, проклятия, перевороты! А они и будут, пока…       — Ты прав. Но могу ли я сделать…       — Обруби крылья, пока это не сделал он. Ты спасешь и себя, и людей, — серьезно отвечает шут зазеркалья. — Его отражение становится Тенью. Ты понимаешь, что это значит? Обруби ему крылья, заставь пасть, если не в силах убить! Почему Баюр* обходит стороной эти места? Почему феи более не дразнят местных жителей? Вокруг страхи, страхи, страхи: насыщаются осознанием собственной власти, урчат от переедания. Обруби крылья своему королю: он давно уже не тот!       Тогда, много лет назад, когда они были детьми, мальчишка Ивон любил играть с солнечными лучами: сплетать из золотистых нитей особые узоры, тонкие, легкие, а после пускать по ветру — и смотреть, как сверкает дивное кружево, смеяться, хватая своего друга Грега за руку — и мчаться вслед за этой дивной красотой, наслаждаться чистотою воздуха, верить в счастье… А сейчас невозможно коснуться даже лунного луча — свет становится зыбким, неосязаемым, неподатливым. Отражение право: Баюр всерьез разгневался — и ушел, не оставив даже намека на счастье. Они прокляты — и не только им: более не заглядывает к ним Рейя — дивная ветреница озорного тумана; обходит стороной Лил — славный вестник доброго урожая; забыл об этом месте и Дурб — охочий до справедливых побоев отважный дух. И еще многие и многие не объявляются в этих краях. Сиротливо и пусто.       — Вскоре наверняка будет бал, — вновь говорит зеркальный Грег. — Вот тогда и сделай свое дело. Заставь его упасть! Эх, если бы я был там, заместо тебя…       Он вздыхает, понимая: его Грег вряд ли решится на подобное. Все же они с Ивоном были вместе, клялись в вечной дружбе, радовались. Тогда и отражение будущего короля было светлым и добрым. А теперь…       — Я не знаю, — уныло говорит шут. — Я постараюсь, но вряд ли смогу.       — Дурак, — отвечает отражение. — Бестолковый наивный дурак. Ему уже не вернуться — смирись. Просто помоги ему пасть — обруби крылья. Это будет благороднее по отношению к нему, нежели смотреть на метания темной души — и считать новых жертв. Подумай над этим.       Шут закрывает глаза. Если бы все было настолько просто! _____________________ *Баюр — дух радужных чудес и серебристых мотыльков, дарующий светлое счастье ("баять", "юркий").