Среди дюн и барханов

Двое перекатились со львиной шкуры на ковер, продолжая ритмичные движения, призванные принести удовольствие и облегчение. Пот блестел на смуглых телах в свете подвешенной лампы, руки слепо и жадно бродили по коже, вздохи больше и больше напоминали крики. Дрожь сотрясла меньшего и младшего, заставив захлебнуться стоном и замереть. Его рыжую гриву, забранную в кулак, резко дернули, заставив запрокинуть голову, впились губами в горло, оставляя метку излишне страстного поцелуя – и мужчина, вбивавшийся в уже обмякшего подростка, выдохнул длинно, долго, спуская семя в третий раз за эту ночь. Миг покоя не продлился долго. Мужчина поднялся, качнулся с пятки на носок, едва одарив любовника взглядом. Тот был всего лишь наложником, да притом купленным на рынке, чье предназначение заключалось в том, чтобы служить господину, пока красота его не отцветет либо господин не пресытится ею. Внимания господина требовали сейчас иные вещи. Его брат входил в возраст. Не сегодня-завтра наставники признают девятилетнего мальчишку готовым принять титул и бремя нар-шада, а он сам утратит возможность править. Первый и старший сын, но родившийся не от той женщины – он станет советником или вовсе будет сослан к краю пустыми и разбросанным там становищам. Обстоятельства рождения диктовали всю последующую судьбу. Будь он сыном жены – стал бы нар-шадом, наследовал отцу в самый миг его смерти; но сын наложницы, одной из многих, рожденный в затемненных комнатах древнего дворца, а не пред глазами Старейшин – он не имел ничего. Хуже, чем ничего, поскольку власть коснулась его крылом, кружа голову. К двадцати пяти годам ему принадлежали военные стяги всех шадаатов, ему подчинялись воины от мала до велика – по праву крови; и он, никто иной, много раз вел их на богатые города побережья и далее. Но что значили те победы, если нар-шадом становился ребенок, чьим единственным достоинством было зачатие в браке и благородная кровь обоих родителей? Фархат – мужчина, стоящий ныне в центре шатра в глубоких раздумьях – готов был поклясться, что в жилах его матери текла кровь не менее высокая, чем у кэссаллийки, отнявшей у нее любовь нар-шада. Чего только стоил гордый поворот ее головы или тон, которым она отдавала приказания рабам! Он любил мать. Хотя и ненавидел временами. Но уже слышен был стук копыт по древней площади. Юго-восточные кланы, родичи и союзники пиратов, должны были этой ночью прислать весть о том, с кем лежит их выбор. Фархат был воином и не спешил уступать власть без боя. Вестника следовало принять достойно. Взгляд золотистых глаз упал на рыжего раба, так и не пошевелившегося с того момента, как Фархат поднялся. Гладкая грудь едва заметно поднималась со вдохом. Мальчик вызывал желание даже сейчас: совершенные длинные ноги, тонкие щиколотки, розовые соски, пестрящая отметинами кожа. Вестник будет польщен вкусить тело, привлекшее взоры наследника крови нар-шада… и будущего нар-шада. - Войдет человек. Отдашься ему. Кричи как девственник, извивайся, глотай его семя. Будешь недостаточно стараться… - нехорошо улыбнулся. – Сдеру кожу. Наложник дернулся, перевалился на бок и медленно сел, держа глаза на уровне пола. - Да, мой господин, - изящные ладони нашли пристанище между колен подогнутых ног, вся поза раба изобразила покорность и повиновение. Фархат остался доволен. Всадник в запыленной одежде принес добрые вести. Юго-восток, не раз видевший старшего сына нар-шада в бою, готов был признать его первым из шадов. Уезжая, посланец благодарил за гостеприимство. Он тоже остался доволен. Раба вынесли из шатра два евнуха. Когда через три дня вновь приехал всадник с важным известием, поутру из шатра вынесли иное тело: широкоплечего и высокого уроженца западных степей, в сумке которого лежало ответное послание Фархата. Рыжего раба долго искали, но так и не нашли. Но что значит бесполезный невольник, когда речь идет о судьбе Багряных Земель? Союзы заключались, расторгались, требовали виры. Курганные горы вспомнили о своих оливковых рощах, дети южных скал – о яшме, которой пестрели горы Велагды… Истинный – ибо по своему разумению никем иным Фархат быть не мог – наследник нар-шада заручился поддержкой едва ли не двух третей шадаатов, когда час пробил: юный Шариф должен был встать перед Советом Старейшин и сотней шадов и назваться Шарифом нар-Сабиром. Ночью к Фархату, сыну тысячи и семнадцати нар-шадов, снились дурные сны. Его окружало пламя, оставляя единственный путь, узкую каменистую дорожку из пылающей повсюду степи, по которой он и бежал. Жгучий воздух плыл маревом, заставляя скалы по бокам, все более высокие, дрожать. По лицу бежали крупные капли пота, когда он вырвался вперед, ступил на мост, протянутый многие поколения назад над бездной, оставляя опасность и смерть там, далеко – только для того, чтобы мост, такой надежный на вид, под порывом горячего ветра колыхнулся раз, другой – и рухнул вместе с одинокой человеческой фигуркой в темноту. Он проснулся от собственного крика, звеневшего в тишине шатра. Это было дурным предзнаменованием. Но хуже то, что ему казалось, будто сон был большим, чем предупреждение предков; что он проснулся – но мог умереть там, куда занесло его блуждающий дух, и осталось бы только хладное тело с распахнутыми в ужасе глазами. Он ехал на Великий Совет, сжимая постыдно влажными ладонями поводья лошади. Он был уверен в успехе – но червяк страха продолжал поедать изнутри, ведь братоубийство неугодно предкам. Тем днем он впервые видел его, своего брата, предполагаемого нар-шада – детский серый платок скрывал нижнюю половину белого, удивительно белого для людей Степи лица, и два больших золотистых глаза, как у орленка, оглядывали сидящих в кругу людей со сдержанностью, несвойственной детям. Их взгляды встретились, и Фархат прочел в чужих глазах узнавание. Что говорили этому ребенку о нем? Кто шептал в эти доверчивые уши? Многие, должно быть. Лишь близким родственникам было запрещено видеть наследника – всем, кроме матери и отца, а положение советника почетно.. и могущественно, когда нар-шад столь мал. Он с удивлением отметил две черные недвижимые фигуры позади мальчика. Саввишени, «подарившие душу». Те, кто ближе жен и преданнее лучшего друга, потому что друг однажды создаст семью, а жена разделяет постель, но не кровь. Уже двое. Как странно в столь нежном возрасте быть средоточием сущего для кого-либо, кроме матери. Глава Совета, дряхлый восьмидесятилетний старец, поднялся и начал проговаривать ритуальную фразу приветствия нар-шада. Время уплывало сквозь пальцы, и Фархат, не тратя его более, вышел вперед, под скрестившиеся взоры присутствующих. - Вы назовете сегодня иное имя. Фархат нар-Сабир станет новым нар-шадом Багряных Земель. По праву крови в моих жилах, по праву старшинства, по праву своих деяний! Отдавать власть ребенку – безумие. Взгляните правде в глаза: эти три года я правил вами и правил хорошо. Вы шли за мной, вы знаете, что слова мои – не пустая блажь, и сейчас люди Степи пойдут за мной вновь. Он стоял гордо. Он был уверен в успехе. Но ни одного меча не поднялось, присоединяясь к его, вскинутому в древнем ритуале вызова. Многолетние уговоры и обещания обратились в ничто. Он побледнел, поворачиваясь к своему брату и принимая боевую стойку: согласно древним законам пустой вызов являлся изменой. Глава Совета в сгустившейся тишине произнес формулу приветствия нар-шада вновь. Шариф нар-Сабир повязал поверх детского черный платок, означавший его вступление в возраст. - Брат мой, я благодарен тебе за победы нашего воинства, за три года, что Багряные Земли провели под твоей рукой. Но пришло время, и ты оскорбил волю нашего отца и справедливость древних законов, плетя заговоры и соблазняя шадов на измену, - детский высокий голос донесся до ушей каждого. Правый саввишени вышел вперед, высыпав на землю свитки. Ветер развернул некоторые из них, пергамент зашелестел. - Это писано твоей рукой, брат. Фархат поднял один из свитков, развернул. Да, он помнил, как писал это, уговаривая одного из северных шадов поднять за него меч в обмен на поход против горных племен. Шариф нар-Сабир продолжил: - Я объявляю вне закона тех, кто польстился на обещания моего брата, но не осмелился явиться сюда, - он коснулся непокрытой рукой бока человека слева от него. – Пламя, найди их. Саввишени, оставшийся позади него, низко поклонился нар-шаду, принимая возложенную на него миссию. - Я объявляю сына моего отца Фархата более не братом мне. Да будет имя его забыто, а пепел отдан ветру. Саввишени, что высыпал свитки, шагнул вперед, обнажая меч. В коротком взгляде, брошенным им на нар-шада, читалась благодарность. - По слову нар-шада ты умрешь, - голос человека показался Безымянному, бывшему Фархатом, знакомым. Безымянный поднял меч, делая первый выпад: умереть в бою было достойней, чем покорно подставлять шею. Но саввишени, парируя его удар странно неуклюжим движением, будто ему непривычно было держать клинок в руке, второй рукой сбросил с головы капюшон. Волны рыжих волос рассыпались по плечам. Безымянный вспомнил теперь, где он слышал этот голос. Раб, подстилка – и теперь саввишени нар-шада? Немногие вещи были бы постыдней, его брат действительно был недостоин называться нар-шадом. Он открыл рот, чтобы всему Совету открыть глаза на то, кого приблизил к себе Шариф-нар-Сабир – но фут стали в груди остановил его раньше. Начиналось правление Шарифа нар-Сабира.