Среди дюн и барханов

Света жаровни хватало, чтобы видеть замершее на лице покойника изумление. Не ждал уроженец западных степей, что, утолив желание с щедро дарованным ему на ночь рабом, от руки того же раба он примет смерть. Не предполагал того и раб. Вцепившись побелевшими пальцами в собственные колени, он сидел рядом с телом, поджав ноги и покачиваясь, и шевелил дрожащими губами. Темное пятно на ковре расплывалось, запах крови становился гуще, невольник отползал все дальше и скоро, забившись в уголок между тюков, замер там. За свои тринадцать лет он еще не убивал, и сейчас снова и снова вспоминал, как на лезвии блеснул отсвет огня, как коснулся острием чужой кожи и рывком вонзил. А человек даже не понял сперва, дернулся, похоже на то, как дергался он в последние мгновения соития, распахнул глаза, закричал… Наверное, закричал, ведь открыл рот, но стук собственного сердца отдавался у подростка в ушах, мешая расслышать хоть что-нибудь. А теперь вот – мертвый. Неподвижный. И глаза распахнуты все так же. Смерть пугала, в первую очередь тем, как быстро забирала отошедших. Рабу, который совсем недавно получил имя Шумисе, страшно было еще и потому, что скоро – не позднее полудня – в шатер войдут, и тогда умрет он сам. Шумисе не знал, что именно с ним сотворят, но догадывался, что будет это не менее жутко, чем сама смерть: не было еще на его памяти такого, чтобы невольник поднял руку на свободного, тем паче убил… Да и был этот человек гостем Фархата, сына нар-шада, послом.. Нельзя послов трогать, а он вот… Мальчишка всхлипнул, совсем сжавшись в комок. Только раньше, вырвавшись на мгновение из чужих рук, от которых все ребра у него болели, он понял вдруг, что, если не возьмет кинжала, то до рассвета не протянет. А рукоять блестела камнями так близко, выглядывая из кучи одежды… Шумисе потянулся к ней тогда, закусив губу, и только молил всех известных ему духов и богов, чтобы человек не заметил, чтобы оставался лежать, подрагивая с сытой улыбкой. Боги услышали. А что делать теперь, он не знал. Господин его не пожалеет. Что ему один никчемный раб? Самому себе судьей стать и палачом, опередить приказ? Всё внутри противилось этому. Не хотел Шумисе умирать, да еще теперь, едва избежав не самой приятной смерти. Зачем тогда было решаться? Оставалось бежать. Бежать. Сердце в горле затрепыхалось, заставив руку подняться и ухватить золотой ошейник. Любой, кто посмотрит на него, узнает, чей он, и ни один не осмелится сокрыть собственность правителя. Но пусть так, ошейник прикроет одежда, Шумисе спрячется под телегой торговца, а то и в ней… повезет, быть может? Один раз боги ему помогли… Он шепотом прочел молитву Айдезе, госпоже случая, и заставил себя двигаться – обогнув по широкой дуге тело умершего, он приблизился к накиданной одежде и выбрал из нее муслиновую рубашку, каис, длинную, в которой подростку пришлось бы утонуть, одень он ее как есть. Взгляд вновь зацепился за знакомую ему рукоятку. Кинжал помог ему раз, он и сейчас пришелся бы к делу. Шумисе накрыл жаровню щитком, отчего в шатре стало совсем темно, и наблюдатели извне, ежели таковые были, более не могли разобрать на светлом полотне движущиеся силуэты. После мальчишка переступил через собственную рубаху, лежавшую на полу лужицей топленого молока, – слишком прозрачную и легкую, чтобы служить чем-либо, кроме орудия соблазнения, – и наклонился над мужчиной, вытаскивая из него клинок. Тот вышел с большим трудом, нежели входил. Ему как будто нравились ножны из еще теплой человеческой плоти, как тем клинкам, о которых пели у костра: те, что всегда приносили победу воину, но рано или поздно, обладая собственной волей, оборачивались против него. Шумисе поспешно убрал руку с его теплой кожи мертвеца: он придерживал ею тело, чтобы оно не приподнялось следом за выдернутым из него оружием. На пальцах еще чувствовался чужой пот. Мальчишка с отвращением вытер их, как и лезвие кинжала, о свою бывшую рубашку, и приступил к укорачиванию каиса. Муслин поддавался легко, шелк штанов – тоже. Шумисе почти успокоился, а может, просто загнал собственный ужас глубоко внутрь, и сосредоточился на том, чтобы просто уйти отсюда… Чужая одежда висела на нем, но кушак, утянувший рубашку и кафтан, и ночь должна была скрыть этот недостаток для случайных глаз. Он сжал чужие сапоги, набитые у носка лоскутами от его рубашки, в руках, и бесшумно на носках подкрался к щелке между шатром и пологом, выглядывая часовых. Двое мужчин в кожаных шлемах и доспехах готовили мясо на костре, поминутно оглядываясь, когда замечали на площади или в древних разрушенных домах, ее окружавших, шевеление. Лагерь кочевников был разбит в развалинах старого города, и уже много лет эти земли находились во власти ханисцев; никто не ждал нападения – пытливые взгляды в темноту скорее были данью традиции, чем необходимостью. Воины оберегали сына нар-шада от излишней любознательности посла, и только. Но, сколь бы ни было их внимание рассеянно, они не упустили бы крадущегося раба. Шумисе отошел к дальней стенке шатра, мягко скользя ладонями по растянутому полотну в поисках слабины… Он мог бы разрезать ткань кинжалом, но даже собственное дыхание казалось ему чрезмерно громким, он не сомневался, что треск распарываемого полотна привлечет всех стражей с площади. Неожиданно ткань под давлением руки прогнулась, порывом ветра в шатер занесло пригоршню песка, освободившаяся от деревянного клинышка веревка ударила по стенке шатра – и замерла. Шумисе лег, не в силах поверить своей удаче, протянул руку вперед, под полотно – и коснулся по ту сторону холодных шершавых плит площади. Ни один мало-мальски рослый воин не смог бы воспользоваться этой лазейкой, но раб, субтильный, невысокий, протиснулся в узкую щель, набивая волосы песком и кривясь от боли, вспыхнувшей заново от этих телодвижений. Синяки и царапины, оставленные на коже чужими руками, горели огнем, не говоря о сплошной ране между ягодиц. Но он смолчал и выбрался из шатра наполовину, а после замер, прислушиваясь. Тихий разговор стражников ни на миг не пресекся. Его никто не заметил. Только теперь сердце вдруг задало стрекача, а руки задрожали, но помогли выползти окончательно. Короткий переход до руин на другой стороне площади показался Шумисе долгим, как вся его жизнь; он то и дело сжимался на камнях, приникая к ним всем телом, боялся, что лунный свет выдаст его даже случайному взгляду стражников. Одежда, заимствованная им, благодарение богам, не отличалась роскошеством, не носила золотого или серебряного плетения, которое могло бы заблестеть, но и однотонной не была. Но разрушенные дома были все ближе, все ярче разгоралась надежда на успех… От холода занемели нежные, год не знавшие земли ступни - он не мог надеть на ноги сапог, хотя и прижимал их к груди: иди он в них, так скрипнула бы подошва или каблук бы стукнул о плиты. Шумисе тихо выдохнул, мягко переступил с одной ноги на другую, делая еще шаг к спасительным обломкам, еще один… Он юркнул за ближайшую колонну, схоронился там, трясясь – не от холода, а от испуга. Заставил себя надеть обувь, хотя и неприятно было: точно по доброй воли позволил заковать себя в мягкие кожаные колодки. Огляделся. Перед ним находилась каменная чаша, наполовину полная воды, и в ней могло бы без труда разместиться десять рабов. По ее удобренному влагой краю густо рос мох. Шумисе провел по нему рукой – мох был мягким сверху, влажным и неприятным глубже. Как из тумана всплыло воспоминание о том, как он карабкался на скалу совсем малышом, и между камней нашел такую же бархатистую на вид зелень… Он тогда засмеялся, и кто-то, чей смех был громче и более низким, поднял его на руки. Кто это был, возможно ли, что отец? Шумисе не помнил ничего до той минуты, как его, уже достаточно взрослого, чтобы он сумел ударить ножом, вытащили из горящей повозки и надели на него ошейник. Картинка из далекого прошлого оставила горький вкус во рту – и подросток поспешил оставить чашу с водой позади, стал пробираться через поваленные колонны и кладку вперед. Несколько раз путь ему пересекали широкие мощеные проходы – и тут приходилось ждать, когда луну затягивало облаками, чтобы в самом узком месте перейти открытое пространство, ведь каждый раз он видел остроконечные шатры на перекрестках, а рядом с каждым шатром бдела стража. Шумисе не знал, в какую сторону ему следовало идти: рабы не видят становища, им никто не рассказывает, куда сводят всех коней или откуда выходят караваны. Зачем наложнику знать что-либо, кроме того, что приносит радость его господину? Но он шел – прямо, куда глаза глядели, изредка сворачивая, чтобы обогнуть разрушенный храм или раскол в земле, потому что затаиться среди непонятных статуй или в руинах было много худшим решением. С рассветом его начнут искать – и, если он останется слишком близко, то найдут. Рассвет едва забрезжил тонкой ниткой на горизонте, когда раб через дыру в старой крепостной стене увидел безбрежное пространство сухой травы и песка. Он дошел до края города. Даже ветер здесь пах иначе – более насыщенно, ярко, волнующе… свободой. Подросток жадно впитывал представшее перед ним зрелище, слушал звон цикад и стрекот кузнечиков, даже не думая в тот момент, как именно будет пересекать это степное море, забыв обо всех страхах этой ночи. В мире, где природа создала нечто столь прекрасное и величественное, не могло быть места уродству. Чуть дребезжащий голос, зазвучавший позади, стал неприятной неожиданностью. Как и острие какого-то тонкого клинка, уколовшее между лопаток. - Тише, мальчик, тише… Пройдешь в жилище старой Ситы, расскажешь, кто ты будешь и как обошел моих сторожей.