Dream. Love. Life

Навзничь упавший на снег – выживет (с)

Кибому почти не снятся сны – где-то на грани между неподвижными, будто сечеными из мрамора, облаками за незашторенным окном и десятью минутами до звонка будильника. Если долго смотреть снизу вверх на подсвеченное рыжими фонарями небо, то в этой игре теней и оттенков можно увидеть конец света. Персональный конец света Ким Кибома. В нем не возвышаются огненным столбом ядерные взрывы, всё вокруг не накрывает толстым слоем льда или тяжело-черным – воды. В нем есть парк, только тронутый зимой и первым инеем. На ещё рыжих с осени листьях ледяными хлопьями лежит снег – если коснуться его пальцами, он непременно растает. Кибом двигается почти на ощупь, натянув вязаную зеленую шапку на глаза. Она колючая, как и свитер. Как эта ночь. Как слова, застрявшие на языке – тоже колкие. Кибом не задумывается, когда говорит их, но очень долго жалеет после. Впереди – далеко-далеко - фигура. Ссутулившиеся плечи, и - Кибом точно знает, - крашенная в весь спектр блондинистого челка. Можно протянуть руку, бежать, спотыкаться, обтесывая колени под тонкими джинсами об лед, подниматься и снова бежать. Но фигура не становится ближе ни на сантиметр. Жалкие десять миллиметров, через которые невозможно докричаться, даже если сорвать связки до хрипа. Кажется, что воздух кисельно-густой, он липнет к пальцам, шее без шарфа и мокрым ресницам. В конце света Ким Кибома есть скамейка – старая, прогнившая от времени. Он опускается на неё каждую ночь – щекой к мокрому дереву. На коже тают снежинки, уступая место сну внутри сна. Как бы ни складывались элементы калейдоскопа – рисунок каждый раз один и тот же. Кибом кричит, роняя на пол тарелку, рассыпающуюся по кафелю белыми осколками. Последнее воспоминание – кровь на пальцах Джонхёна и глупая отмазка – в аптеку за пластырем. Здание со светящимся на вывеске зеленым крестом находится через дорогу. Там же, где машина. Которая на полном ходу врезается в невысокую фигуру, переключающую песню на плеере. К белому на челке прибавляются красивые темно-красные пряди. Кибом сердится, отворачиваясь. Он раздраженно поводит плечом, не слыша, как закрывается входная дверь. Осторожно, без хлопка. Кажется, Джонхён из того типа людей, которые просто не умеют по-настоящему злиться. Они могут громко смеяться над своими же шутками, донимать по сто раз на дню, играть в глупую приставку или в счастливого человека. И много, искренне улыбаться. Автобус, в который он садится, чтобы доехать до супермаркета, переворачивается за какой-то километр до цели. Искры освещают темную дорогу и что-то внутри Кибома, когда он смотрит утренний выпуск новостей. Это всегда так безнадежно глупо, что хочется смеяться до злых слез. В персональном конце света Ким Кибома все закольцовано. И кажется каким-то цифровым кодом, языком, который необходимо расшифровать. Возможно, тогда фигура впереди станет на десять миллиметров ближе. Кибом научился не кричать, просыпаясь. Не пугать лежащего рядом Джонхёна посреди ночи, утра или рейса до Токио. Чужая грудь под серой тканью майки поднимается и опускается равномерно, как может быть только у спокойно спящего человека. Кибом трогает пальцами гладкое горячее плечо, прижимается к нему носом, обветренными губами. И затихает – вместе с ветром за окном.