Dream. Love. Life

Днем Кибом все чаще мешает водку с вишневым соком, а не молоко с кофеином. Город за непромытыми после дождя стеклами тянется бордовыми всполохами; сквозь приоткрытую форточку текут мягкие, почти липкие звуки японской речи. Слова падают друг за другом эффектом домино, и уже нельзя понять, где же они на самом деле начинались. Кибом любит смотреть, как под кожей на спине Джонхёна двигаются мышцы, когда он потягивается на кровати; любит пробовать солоноватую кожу между лопаток на язык; любит слышать хриплое, сонное – совершенно неразборчивое бормотание. Кибом не знает, куда ему ещё приложить это «любит». Наверное, просто к Джонхёну. Всему, с его дурацкой аурой и кармой, покрытой осколками от разбитых кружек, опрокинутым мороженым и пролитым пивом. Днём Кибом забывает про свои сны – он весь состоит из фактов, часов, слов, обещаний и их выполнения. Когда время, отведенное на пары в университете, становится таким невыносимым, что убить преподавателя хочется уже на полном серьёзе, в кармане толстовки начинает вибрировать мобильный телефон. Достаточно пяти секунд и беглого взгляда на экран – и Кибом вдруг нацепляет на себя странную по всем параметрам улыбку, вытягивая ноги в кедах на высокой платформе под столом. Джонхён простоватый, как и всё обычное в этом мире. Он не говорит на пяти языках (иногда Кибом думает, что он с трудом изъясняется даже на одном), совершенно не умеет готовить, шить и забивать гвозди в стену, чтобы повесить шкаф на кухне. У него волосы на затылке по утрам торчат так, что собственные у Кибома, кажется, начинают шевелиться от ужаса. Джонхён теперь часто работает в две смены, не появляясь в квартире сутками. И Кибом, недолюбливающий когда-то кофе, иногда по полночи цедит свой американо из третьей по счету кружки, наблюдая, как Джонхён обслуживает редких посетителей. Кибом ворчит, но он рад, когда чужие колени упираются в собственные под столом. Джонхён вытягивает из кармана длинного темного фартука доисторический, как динозавры, тетрис и спрашивает: «Сыграем?». Кибом много нудит, злится, но гораздо чаще просто пугается. Например, когда едва не теряет Джонхёна в огромном терминале аэропорта, в торговом центре и в тени узких лондонских улиц. Чувство паники противно липнет где-то между рёбрами, как «примирительное мороженое», которое притаскивает Джонхён, улыбаясь так, что невольно приходится щуриться - к пальцам. Совместный отпуск вообще кажется попыткой самоубийства, потому что они умудряются влипнуть в такое количество историй, в какое Кибом не попадал, наверное, за все свои двадцать три года жизни. Но когда по дороге в Сеул самолет попадает в зону повышенной турбулентности, и половина салона резко вспоминает о существовании Бога, именно Джонхён сжимает ладонь Кибома. Уверенно, как бы без слов говоря: «Всё будет в порядке». Это необходимо – больше, чем мелкие глотки воздуха через стиснутые зубы. Кибому совершенно не хочется пока умирать, потому что найти Джонхёна в другой жизни, наверное, будет очень сложно. Кибом, по сути, не верит в такую любовь. Но он с ней смиряется.