Post tenebras spero lucem (Надеюсь на свет после мрака)

Думал ли я когда-то, какое это благо – быть лишенным права выбора. Отдать его кому-то более сильному, более разумному, подчиниться обстоятельствам и быть избавленным от гнетущего чувства вины. В ту роковую ночь, говорят, небо расстелило Звездный путь для кого-то. Но, собирая по крупицам осколки своего счастья, мы не смотрели на небосвод и не загадывали желаний. Все мои мечты сосредоточились здесь, в маленькой спальне, где стремительно таяла жизнь волка, предназначенного мне судьбой. - Как холодно, - прошептал Зорген в один миг, и я оглянулся на погасший камин. - Кто-то идет, - подал голос Леске. Дверь в спальню распахнулась, и влетели два белых, как снег, волка. Именно волки, не оборотни, я не чувствовал в них ничего человеческого. - Он пришел, - выдохнул Зорген с такой надеждой, что и без выстывших в один миг каминов на сердце стало теплей. - Тот, кого ты звал? Легкие шаги, с таинственным скрипом, будто по снежному насту, раздались за дверью. В спальню вошло удивительное существо. Не человек, не зверь, что-то другое, за гранью понимания, хоть и облеченное в плоть. Белая, будто прозрачная кожа, тонкие, скульптурные черты, голубые льдинки глаз. Белый плащ и белые волки, белые пальцы с белым перламутром ногтей. Если это родственник Зоргена, то каких же он кровей? - Я не хотел, чтобы ты думал обо мне еще хуже, - сдавленно прошептал мой волк. - Оно… он не причинит вреда? - Не знаю, - мысленно откликнулся изнемогший от усталости Зорген. Он готов был на все, чтобы боль и страх, наконец, ушли. Я приготовился торговаться. Но белый колдун, не глядя на меня, указал на дверь. Я хотел воспротивиться, но не смог вымолвить ни слова, ноги сами вынесли меня, и дверь захлопнулась за спиной. Я бросился на нее, заколотил кулаками, требуя впустить. Я чувствовал смятение и страх Зоргена, его боль, его желание обнять меня. Но дверь осталась недвижимой, она даже не сотрясалась, словно закованная льдом с той стороны. - Зорген, Зорген! – кричал я. Из спальни не доносилось ни звука. Вернее, не было живых звуков. Дом наполнился шепотом ночного леса, скрежетом колючего снега по твердому насту, воем ветра, моим собственным воем. Я обернулся волком и выл, бросаясь на дверь, царапая и сбивая лапы в кровь. Не слыша мыслей Зоргена, не чувствуя даже его запаха, я не был уверен, что он еще жив, и сердце колотилось в груди, готовое остановиться, едва подтвердится самое страшное. В какой-то миг в камине вдруг полыхнул огонь, стало светло. И вернулись звуки: скрип половиц, треск поленьев, тихий волчий скулеж и тяжелое дыхание. - Да откройте же, пока он не убился об эту проклятую дверь! – раздался голос Зоргена. Я ворвался в спальню. Первым делом осмотрел и обнюхал его, вылизал лицо с солеными дорожками от слез, шершавые искусанные губы, шею, где под кожей бешено бился пульс. Полез ниже, под остро пахнущие кровью и еще чем-то непонятным тряпки и тут замер, услыхав тихое, на грани слышимости, попискивание. Они копошились рядом – три крошечных мокреньких комочка, которые требовалось старательно облизать. Сердито рыкнув, я подозрительно оглядел нашу спальню. Колдуна и его волков простыл и след. Леске уже притащил заготовленную загодя корзину для волчат, устеленную теплым мехом. - С позволения вашей милости, я нашел надежную кормилицу, - сказал он подрагивающим от облегчения голосом. В ноздри ударил запах Зоргена – волка. Как давно я не чувствовал тонкий, отдающий дорогими духами и холодной зимой запах его белой шкуры. Кажется, сто лет назад он лежал рядом со мной в снегу и разжимал стальные зубы капкана. Я забрался к нему на разворошенную кровать и лизнул узкую, довольную морду. Хотелось узнать его ближе – такого, но родительский долг оказался сильнее проявлений любопытства, и мы вдвоем тщательно вылизали пищащее от голода потомство. Леске, ворча, отобрал у нас малышей, мол, еще успеете натешиться, и понес их к кормилице. - Ты счастлив? – устало спросил Зорген. - Безумно, - ответил я, зарываясь мордой в густую белую шерсть у него на брюхе, нащупывая языком исчезающие шрамы. Тогда я еще не знал, какую цену мы должны заплатить горному колдуну. Он пришел за платой на другой день. Наивный, я тогда решил, что все закончилось. Зорген легко вскочил утром, бодрый, будто ничего и не случилось. Последние дни его утомляло вынужденное безделье и боли в спине, поэтому, едва почувствовав себя хорошо, он преисполнился кипучей энергии. Меня же волновали волчата. Я не успел их толком разглядеть, слишком сильным было волнение, но теперь, ощутив себя гордым и счастливым отцом, первым делом направился к кормилице. Красивую белокурую женщину с крупной грудью устроили в нашем же доме. У Греты было пять своих волчат, которых Леске разрешил держать здесь же, благо дом Кестнеров столь велик, что в нем без труда разместился бы даже полк солдат, не говоря о новорождённых малышах. Если Грета и была удивлена происхождением малышей, то ничем не выразила своих чувств, когда мы пришли полюбоваться на детишек. Волчата болтались на розовых сосках, сладко постанывая и причмокивая, и были очаровательно кругленькими, пушистыми. В общей куче сложно было отличить наших детишек от гретиных, но я разглядел белого щенка, и улыбнулся, поймав хитрый взгляд Зоргена. Вдруг волчица встрепенулась, подняла голову, оглядываясь, и воскликнула мысленно: - Ну и холод! Заморозите малышей! Мы переглянулись и разом выскочили из детской. Колдун восседал в парадном зале, в похожем на трон кресле Вольфганга. Белая свита лежала у его ног. - Он пришел за расплатой, - пояснил мне Зорген и виновато потупился, - прости. Я глянул испугано, еще не понимая, почему Леске, кривя губы, несет корзину со щенками. - Что?... Зорген вцепился в мое запястье, царапнув ногтями, заговорил быстро: - Только одного, Эрих, таково было условие. - Ты обещал этому Ледяному нашего ребенка? - А ты хотел, чтобы они все погибли вместе со мной? – ощетинился он. Онемев от целой бури трудно определяемых чувств, я молча наблюдал, как Зорген наклоняется над корзиной, не глядя вытаскивает из нее одного волчонка и отдает в безжизненные белые руки. Остальные волчата, потревоженные и замерзшие, испуганно попискивали, я впился глазами в этого малыша. Он был крупненьким, темно-серым, мне показалось, что на пузике мелькнуло белое пятнышко. Он был моим волчонком, моим и Зоргена, он должен был расти с остальными, носить гордое имя, что-нибудь вроде Георг или Карл… Зорген безжалостно впился жесткими пальцами мне в локоть, с силой развернул к себе: - Эрих, не надо! Не давай ему имени! Не смотри, не запоминай! Представь, что его просто не было! - Он был, - упрямо проговорил я, во всем признавая его правоту. Зорген сделал единственно возможный в данной ситуации выбор, я мог бы восхититься его мужеством, но было больно и горько платить такую страшную цену. Своего волчонка. Я оглянулся, но в зале уже не было никого, ни колдуна, ни его волков, ни нашего сына. - Просто представь, что их было двое, - умоляюще попросил ни в чем не виноватый Зорген, - вот, белый, как ты и хотел. Он поднял на руки крошечный, нежно сопящий комочек. - Смотри-ка, девчонка, возьми ее, – он сунул мне малышку, и я прижался губами к пушистому бочку, чувствуя, как сердце заходится от любви. - А тут еще мальчишка есть, да бойкий какой, уже и кусаться пытается, даром, что зубов нет, - Зорген заглянул мне в глаза, - ну прости меня! - Это ты меня прости. Давай вернем малышей кормилице, похоже, они недовольны прерванной трапезой. Зорген невесело рассмеялся и переплел свои пальцы с моими, ставя точку в трудном разговоре. С того дня морозы отступили и началась весна. Серебро заиндевело и жгло одновременно огнем и холодом. Острые шипы колючей проволоки впивались в запястья, больно стягивая за спиной выломанные в плечах руки. Впрочем, так было первые несколько часов, потом Михаэль просто перестал их чувствовать. Хуже было то, что проволока пережимала шею, не давая не только шевельнуться, даже вздохнуть поглубже. От скупого дыхания изо рта уже не вырывался пар, словно коммандер давно превратился в ледышку. А может, он умер, сам не заметив, в какой момент это произошло? Если так, то смерть нельзя назвать благословенной, ибо она предполагает продолжение мук. Прошло трое суток с того последнего боя, когда клятые захватили в плен и уничтожили остатки маленького отряда, с самоубийственной стойкостью оборонявшего кусок штейнбургского тракта. До этого они совершили невозможное, продержавшись без малого неделю – шесть суток и три часа. Были ли кому-то важны эти дни и часы? Михаэль запретил себе думать об этом. Он никогда не узнает, но пусть они станут решающими для армии, которая идет на помощь стоящей на пути врага крепости. Пусть придут те, кто преградит клятым дорогу к Анастазии и другим беззащитным и безвинным людям. Михаэль твердо верил, что так и будет, с этой мыслью легче вынести воспоминания о том, как клятые рвали на куски его солдат, по дюжине на одного, как потом отрезали головы и водружали на колья, и несли устрашать Штейнбург. Его захватили одним из последних. Старший коммандер Рихтер – бывший старший коммандер – слыл одним из лучших мечников Дархайма. Рана в боку от его меча спеклась и уже не кровила, но болела отчаянно. Рихтер не позволил взбесившейся стае добить пленника, пытался вызнать расположение ловушек вокруг города, но тут от Ротбауэра толку было мало, он не знал, да и не сказал бы… Тихо, даже снег ложился бесшумно, лишь иногда ветви не выдерживали тяжелых шапок и сбрасывали их, пугая лесных птиц. Ну почему же так тоскливо? Лучше б добили, чертовы ублюдки. Сколько придется умирать тут в одиночестве? Неделю, месяц? Кестнер выдержал двадцать девять дней, но его искал Эрих. Наверное, так проще, когда знаешь, что кто-то придет за тобой, что кому-то не все равно, что ты в одиночестве умираешь от холода и ран. А у Михаэля нет своего Эриха… Снег шел целыми днями. От белизны болели глаза. Снег засыпал пленника леса по пояс, подбирался все выше и выше. Михаэль ничего не ждал. Разве только смерти, но ее, как сон, не почувствовать. Только покажется, что вот сейчас милосердные объятья распахнутся… а она сбегает, оставляя его терзаться бессилием и памятью. «Ничего, - думал он, - скоро весна», и становилось немного легче. Бездонное ущелье прорезало долину от одной горной цепи до другой. Люди дали им какие-то глупые названия, но здесь их издавна называли Волчьими Челюстями. Ненасытная утроба пропасти долгие века ждала поживы и уж если кого принимала, то не отпускала вовек. Говорили, что у пропасти нет дна, но Снежный знал, что это не так. Там, на дне ущелья, притаилась главная загадка волчьего рода, семя, которое бросила на землю Волчица-мать, завершив круг своего бытия. Вот только упало оно не в благодатную почву, а в самое глубокое и смрадное место на свете. Не потому ли ущелье гневится и требует новорожденных младенцев? Снежный вез свой Дар. Бездушные грели Дар теплыми шкурами, кормили – понятно, что не молоком – и вылизывали, чтобы доставить в чистоте. Дар был хорошим, честным, сильная кровь смешалась в нем, и она могла заставить пропасть утихнуть на время. Может быть, даже на века. Был и еще один путь. Ведь всегда остается шанс, что Дар изберет жизнь. Одному редкостному везунчику это удалось, но он распылил свою удачу, не сумел обрести то, что дает ущелье, и теперь за ним тянулся кровавый след по всему северу Дархайма. Потому Снежный и вез этот Дар. Когда Волчья Челюсть показалась вдали, вьюги утихли. В горах еще долго будут держаться морозы, но и они отступят под напором весенних ручьев. Снежный вынул из теплых объятий Бездушных серый комочек. Дар еще больше окреп в пути, у него прорезались зубы, а когти стали тверже и острей. Он недовольно пискнул, извернулся и попытался укусить Снежного за запястье. Тот перехватил Дар поудобнее и подошел к краю пропасти. Ни слова не говоря, даже не раздумывая ни секунды, Снежный разжал пальцы. Дар исчез в туманной мгле быстрее, чем Бездушные успели хотя бы моргнуть. Волки проскулили, о чем-то переговариваясь. Снежному было неинтересно, что там себе думают безмозглые звери. Он жил на этой земле много тысяч лет и сегодня был хороший день. Очень хороший, очень правильный день. Весна пришла, ущелье получило свой Дар, мокрый, теплый воздух из глубин ласкал ссохшиеся легкие. Снежный давно позабыл, что такое улыбаться, но сейчас неожиданно ему захотелось хотя бы попытаться сделать это. Губы дрогнули, руки раскинулись в стороны. Снежный шагнул с края вниз, предвкушая свободу. О том, что будет с оставленным им миром, он больше не думал.