Keinen Gott - keinen Spass // Нет Бога - нет потехи

Прошло пять лет. Я постарел окончательно. Потому что думал, к этому разговору никогда не придётся вернуться. Но вот он бежит сюда, едва касаясь пола, чтобы влить в себя утренний свет, сок и шоколад, закусив булочкой и моим голосом. И разговор зазвучит так, словно с того дня не прерывался. — Пап, а всё-таки. Почему Господь не принимает самоубийц? — Почему ты вдруг вспомнил? — Сон один приснился. И ад в нем выглядел… Ой, не важно, — Ангел по обыкновению сел на угол стола, поближе к родителю. — Так почему Господь вредничает и не прощает отчаянных, накладывающих на себя руки? — Мы уже выясняли, что он вовсе не безгрешный абсолют, каким его нарисовали люди в своих верованиях. Он старый склочный дурак, в обиде отлучивший от себя тех, кто не принял его дар жизни и дыхания. Он импульсивно издал это отдельным указом в начале времён, точнее, эдиктом, не подлежащим отмене, подобно самым страшным проклятьям, какие только могут лечь на человеческую душу. Бог много раз потом пытался его аннулировать, но тщетно — поскольку мир он успел отдать нашему Владыке и больше реального влияния у нас тут не имел и не имеет. — А наш Князь? Если всё перешло к нему — почему он не отменил? — Спроси у него, Энджи? — Ну, пап, — коммандер ELSSAD с уморительным лицом дожевал блинчик с шоколадом и поднёс ко рту чашку кофе. — Ну, па-а-п… — Вай, когда ты так упрашиваешь, сам Аид должен уступить. Лучезарный и венценосный, наш Владыка принял на плечи груз, который принято считать неизмеримым и даже безразмерным. Как бы мир бесконечен, миры бесконечны, вариации миров и так далее, с ума сойти можно, если попытаться представить. Но на самом деле всё было куда проще. Старикашка хитро вручил Люциферу себя, тело, что суть есть тело мира, сосуд его крови и вместилище всего живого или немёртвого. Он прыгнул собственному младшему сыну на руки, разуверившись в мощи старшего. И всякий на его месте ожидал бы, что столь юное существо, бывшее частью мира, а вовсе не отдельно, не выдержит и выронит. Но наш Владыка выдержал. — Потому что заключил союз с Тьмой? — И да, и нет. — Потому что Тьма заключила союз с Дезерэттом? — А вот это уже ближе к истине. Только объединение творящей мощи с Пустотой, что существовала до эры творения, могло позволить Люциферу диктовать собственные условия. Он сгибался и чах под тяжестью дара — пока не был коронован. Его венец, этот маленький и как бы малость не примечательный обруч, кажется вырезанным из стекла, из двух кусков склеенного и затем окрашенного лейкосапфира, из какой-то другой тусклой ерунды, но это зрительная иллюзия. Настоящий венец в момент коронации формировался из вихрей вращавшейся бездны, из газовых гелий-водородных туманностей, из мрачных и сверхтяжёлых мыслей Дезерэтта — а уж из чего состоят мысли, это тебе объяснять не надо. Венец сложили тысячи тысяч фрагментов, их скрепили жажда власти и упоение, предчувствие успеха и предвкушение крови — да-да, он был скреплён воедино эмоциями. На нём, на настоящем, нет перевернутой пентаграммы — это чисто антураж нашей современности. В действительности он похож на дымчатое кольцо микроскопических астероидов, вращающихся по единожды заданным орбитам между плотно сжатых вихрей бездны и газовых облаков, между ними, спрессованными из разреженного Ничто до состояния электропроводящего металла, он мягкий и текучий, не твёрдый и не жидкий, что-то среднее — чтобы не так сильно давить на лоб Владыки. Ведь это с его помощью удерживается вся тяжесть мира на царственном челе, а мир, несмотря на все усилия и предосторожности, — чудовищно давит. Но хотя бы не убивает, не стирает в пыль нашего великого прародителя. — И Люцифер никогда не жаловался? — Нет, и не давал ни малейшего повода. Носил гордо, высоко подняв голову. Но заодно и сообщил Отцу своему небесному, что ничего менять в установленном порядке не будет. Перед приёмом-передачей Господь ведь умудрился-таки создать некую форму равновесия. В этой балансной системе учтён самый ничтожный показатель, будь то камешек, отдельный атом — или желание какого-нибудь неудачливого искателя приключений сброситься со скалы или повеситься на дереве. Видишь ли, Энджи, поменять судьбу хоть одной травинки, хоть один завет переписать в круговороте путешествия душ из тел и обратно в сосуд Господень — означает непоправимо всё испоганить. Начнутся бесконечные правки и костыли, трещины и пробоины, хуже первозданного хаоса: в нём, по крайней мере, не было ненужных обломков и обрезков. Казалось бы, куда проще — верните человека в лоно Творца, раз он сам так захотел. Но где там. Свобода воли выполняется до тех пор, пока не перечит воле вышестоящих. И всякий, решившийся на самоубийство, не умрёт и не насладится небытием, пока не уплатит свой долг глубоко под землёй. — Только там, в штольнях? Больше нигде? — Разумеется, нет. Это капкан для определённого сорта молодых людей, кстати, там ты не встретишь ни единой женщины. Но так или иначе самоубийцам уготовано провести некоторое искупительное время в Нижнем Аду, и по мере того, как будет меняться из самоощущение и восприятие ситуации — их отправят в другие места. — А что в конце? — Они умрут подобающим образом и вернутся к своему любимому богу-старикашке. — Про жуткие загробные приключения атеистов я помню. Но что насчет буддистов, евреев, мусульман? Каждому уготована своя религиозная ячейка ада? — Ад всего один. Но ты удивишься, как отличается его вид и функционал в зависимости от того, чьими глазами ты смотришь и на штольни, и на командира Цефора, и даже на милашку-людоедку Хейру на самом нижнем горизонте. Это как менять очки дополненной реальности, то розовые, то золотые, то голубовато-чёрные. То черти, то эльфы, то запертые сундуки с золотом, то котлы с закопчёнными грешниками. — А мусульман не заставят поверить, что католики были правы? Или что правы евреи? — Господин Бафомет на своем знаменитом двуполом органе вертел религиозные распри. Если уж как-то называть это — то церковью Сатаны, — Асмодей выгнул бровь и сладко заулыбался. — Веруем в дьявола нашего во спасителя, да святится имя его в храме Пустоты, да пребудет царствие его над всеми царствиями, в потоках времени, в трясине прошлого, в песках настоящего и во мгле будущего. Аминь. — Аминь, — машинально закончил Ангел в унисон с демоничным папочкой и, спохватившись, потёр виски. — И они видят это? Все эти фанатики? Видят торжество дьявола? Проклинают себя, думают, что обречены на вечные муки, как предсказывали их Кораны и Талмуды? — Люди по-разному и специфично реагируют. Всякий, кто понимает, что не совсем и мёртв, есть руки, есть ноги и дышится через нос — обретают надежду. Верят, что ещё могут спастись, что из ада есть выход. — И эта надежда — самое жестокое их наказание, да? Напрасная надежда… — Ну почему же. Самые хитрые убегают. Вот только — куда? — В никуда, — Ангел звучно поставил пустую чашку на стол. — Вокруг Нижнего Ада нет ничего. Он как воронка, затягивающая в одну сторону. Можно туда попасть, но нельзя выбраться. Выбираясь, ты карабкаешься по стенке воронки до её верхнего края, а перелезая через этот край, как через забор — падаешь обратно вниз. — Именно так. Единственный способ покинуть ад — быть демоном. Или быть с демоном. Но те немногие из людей, кто догадался, как покинуть юдоль скорби и пыток, никогда не умолят, ни силой, ни хитростью, помочь местную нечисть вызволить их. Подданные Бафомета — отборные отбросы, если позволишь мне этот оксюморон. — Да уж я по Ашшуру это знаю, — Эндж нахмурился, вставая. — Работа не ждёт? — Хайер-билдинг подождёт. Опять остров Фиджи, опять кто-то возомнил себя необыкновенно хитрым и дальновидным. — Почему ты не пошлешь Эмиля, Стюарта или Каи? Давно пора привлечь бойцов к этой самой рутинной части дежурства. — Они поймают — без проблем. Обезвредят — без проблем. Убьют, если их вынудят, — без проблем. Но сервис по стиранию памяти, пап… — Понял. А почему бы не выдать им какие-нибудь специальные приспособления, вроде той трости, что была в MiB¹? — Ну, пап, ну ты шутник, — коммандер натянуто рассмеялся. — Это же глупый фантастический фильм. Нет такого прибора, чтоб аккуратно взял и стёр только выбранные воспоминания или только за несколько последних минут, тебе ли говорить, насколько мозг — сложная штука. Даже хороший удар по голове или электрошок не обеспечат должного уровня стирания данных, а уж о необратимых повреждениях я молчу… — Хэлл, ты ли это? Вырос, вымахал. Всё-всё, не читай мне лекции по ментальной безопасности, я просто хотел пошутить. Но, крошка мой, почему ты их так рьяно обрабатываешь и щадишь? Почему не убиваешь? — Ди убивает, — донеслось уже из-за двери столовой. — С наслаждением таким убивает. Сердца вырывает. Иногда печенью лакомится, если они трезвенниками при жизни были. Вот скажи мне… — низкий голос опять приблизился к столовой, а дверь отворилась на треть. — Куда после смерти попадают эти несчастные, его жертвы? На этот счет за миллион лет до нашего рождения у бога были соображения? — Были, были. — Они хоть не страдают от скуки на этих своих Эдемских островах? — Иди уже, Ангел мой, душа Ночи. Ювелирную врезку своему бедолаге-инсайдеру сделай, что он последние два дня выбирал новые шторы теще. — Бллин, пап! — сдавленный, и всё равно завораживающий смех. — Не папкай, — щелчком пальцев Асмодей захлопнул дверь, отставил свой хрустальный бокал с каплей недопитого вина и привычно затянулся сигарой.

28.02.2019