Я никогда не буду твоей

… Ты думаешь – если этого давно не было, это забывается? Нет, подружка, это не забывается. Это никогда не забывается. … Она выдыхает. Запрокидывает голову. Стена позади неровная и грубая, старая краска отходит крупными хлопьями, осыпается стоит лишь к ней прикоснуться. Какая-то светлая краска, но какая именно – в темноте не разглядеть. Ночью все одинаково серо. Он прижимает ее к стене, потому что два шага внутрь комнаты – это все, что они сделали, все, что они прошли, будучи просто знакомыми незнакомцами. А потом все отошло на второй план. Она могла бы назвать это химией. Простой и естественной реакцией, притяжением молекул. Это, наверное, и есть притяжение. Он ее чертово солнце, и она пока понятия не имеет, что это могло бы значить. Она знает только одно, поезд под названием живая Ли только что отошел от станции и набирает ход. Она знает это… … и упирается ладонью ему в грудь. … – Ты горячая, – произносит он. Его голос тихий и хриплый, и его странный акцент заметнее, чем раньше. А ей интересно – менялся ли голос Сэма, когда он целовал ее. Менялся ли голос Сэма, когда они запирались вдвоем в его комнате. Она не помнит. Изменился ли бы голос Пола, если бы они не были просто друзьями? Она не знает. – Да, - шепчет она. – Да, я знаю. И целует его. Снова. Голодный поцелуй, потому что это то самое, по чему она изголодалась. Чувствовать себя живой. Нужной. Желанной. Колледж оказался совсем не тем, на что она рассчитывала. Или она оказалась совсем не той, кем думала, что окажется, как только остановка Ла Пуш и Квиллетская стая останутся позади. И до него она никогда не чувствовала себя живой. Него. – Я не знаю, как тебя зовут, - выдыхает она. Их губы соприкасаются. Она прервала поцелуй, чтобы прошептать это, и ее рука по-прежнему упирается ему в грудь, не отталкивая, но удерживая. И она чувствует, как он улыбается, как приподнимаются вверх уголки его губ. Она действительно чувствует это. И это самое необычное ощущение в ее жизни. – Ноэль, - отвечает он. – Это важно? – Нет, - смеется она. И он смеется вместе с ней… … как будто они уже одно целое. … Пол говорил, что это похоже на солнце, впервые показывающееся из-за горизонта бесконечности и бесцельности. Как путеводная звезда и как причина, которая заставляет двигаться дальше. Как опора, которая никто не сломается. Как дом, куда всегда можно вернуться. Как… … смысл жить вечность. Пол говорил много всяких вещей. … Она просыпается рядом с ним. На широкой кровати, завернувшаяся в простыни, как мумия. Открывает глаза с улыбкой на губах; она и не помнит, когда последний раз просыпалась так – не задыхаясь, не глотая жадно воздух, не чувствуя себя так, что она только что снова умерла. Не помнит, когда у нее внутри было так спокойно. – Откуда ты взялся? – вслух говорит она, хотя это вопрос не к нему, это просто вопрос, который ей очень надо задать. Он улыбается. Его глаза закрыты, но он улыбается, и она понимает, что он ее слышал. – Я родился в Южной Америке, – он дает ей место, какую-то определенную точку на карте, а ей нужно было не это. Не это– и ей почему-то кажется, что он все прекрасно понимает. Просто притворяется. Знает ее куда лучше, чем должен был быть. – Вот, значит, почему у тебя такой жуткий акцент, – хмыкает она. – Жуткий? – он открывает глаза. Поджимает губы, будто бы смертельно обижен, но она чувствует нотки веселья в его голосе. У нее не получается быть колючкой. Может… … так и должно быть? – Пообещай, что не сделаешь мне больно. Он приподнимается. Смотрит на нее, почему-то без улыбки, почему-то слишком серьезно, как будто хочет сказать, что это все, это конец, ее красивая сказка уже закончилась и последняя сцена уже снята, а дальше только черный экран. – Ты знаешь…, – пауза слишком длинная, и он все так же не улыбается. Тогда она садится, выдирается из спутанных простынь, стиснув зубы и надеясь, что ей хватит самообладания не…, – … я подумаю над этим, – заканчивает он, и улыбка снова на месте. Все та же – неотразимая. И он начинает разматывать опутавшие ее простыни. …