Я никогда не буду твоей

Она стучит трижды, и какая-то ее часть отчаянно надеется, что его просто не будет дома. Может быть, хаос, охвативший тихий студ.городок, коснулся и его, выманил его из логова. Логова злого вампира. Он открывает. Молча отступает назад, чтобы она могла пройти внутри. Шторы задернуты, постель неубрана, вещи в беспорядке раскиданы по комнате. На нем только джинсы, больше ничего, и он стоит, скрестив руки на груди, молча ждет, пока она заговорит. Она не знает, как начать. Знает, что должна заговорить и должна ему все объяснить, потому что он не оборотень, не один из ее стаи, и она не может просто превратиться в волка и позволить ему самому все прочитать в ее мыслях. Он не может читать ее мысли, и она не знает его. И после всего, после всей той боли, которую причинило ей чтение чужих мыслей (мыслей Сэма), она вдруг понимает, что очень хочет знать, о чем он думает. Очень хочет быть связанной с ним крепче крепкого – так, чтобы их мысли переплелись в одно целое. Хочет быть с ним одним целым. Она дрожит. – У тебя кровь, – наконец, произносит он. Протягивает руку, чтобы коснуться ее окровавленного лица, и она отшатывается с криком: – Не прикасайся ко мне! И стискивает зубы, потому что этим своим невольным криком она могла все испортить. Он смотрит на свою протянутую руку, и кривая улыбка изгибает его губы. – Хорошо. Она глубоко вдыхает. Здесь, в этой комнате, в двух шагах от двери, они впервые занимались любовью. Она мысленно произносит это «занимались любовью», впервые не спотыкаясь на этом (слащавом, как она всегда твердила раньше) словосочетании. С Ноэлем это казалось любовью. И если бы она считала это любовью с Сэмом… – Ты можешь меня подвезти до дома? – быстро произносит она. Спрашивает это на одном дыхании, поспешно – так, что слова чуть было не сливаются в одно большое слово; и гадает – разберет ли он все правильно. – Могу, – просто отвечает он. – Пойдем. Поднимает рубашку с пола – ту самую, на плече которой осталась прореха, сделанная ее когтями – накидывает на плечи. Она хватает его за свободно болтающийся рукав. Боится прикасаться к нему напрямую, к его теплой коже, боится, что, получив новую дозу, она просто не сможет остановиться. А сейчас ей просто необходимо остановиться. – Не в общежитие. Домой, – она делает ударение на это «домой». – В штат Вашингтон. – Пойдем, – повторяет он. И она выходит вслед за ним в раскинувшееся снаружи царство хаоса. … Она прижимается лбом к холодному стеклу. Трижды в жизни она не знала, что ей делать дальше. Трижды в жизни она оказывалась в ситуации, когда ей казалось, что это просто конец, и дальше ничего нет. Потому что она даже подумать не могла, что после этого может что-то быть. Сначала Сэм запечатлелся с Эмили. Ей тогда казалось, что весь воздух внезапно кончился, что ее запихнули в черный пластиковый пакет, в которые заворачивают трупы, и оставили там умирать. Ей не хотелось ни дышать, ни двигаться. И она не знала, что делать дальше. Тогда ей помог папа. Потом папа умер. Она сидела в больнице, бессмысленно глядя в никуда, и дрожала, горела как в огне, впивалась ногтями в ладони и пыталась сдержать что-то чужое, что-то иное и неправильно, разрывающее ее изнутри. Тогда ей помогла стая. А сейчас весь мир вокруг сходит с ума. … Она запомнила лицо Пола. Оно отпечаталось в ее памяти – искаженное потусторонней злобой, болью, яростью. Она запомнила лицо Пола за секунду до того, как он обратился; за секунду до того, как толпа яростно взвыла и с каким-то единым, диким, безумным воплем бросилась вперед, на Пола, на оборотня, на чужеродную, потустороннюю тварь. Она почти не помнит собственной боли; не помнит, как толпа накинулась на нее саму и рвала в клочья ее серую шкуру, пинала ее ногами, выкрикивая что-то – злое и исступленное. Она почти не помнит, как ползла к лесу, оставляя за собой длинный кровавый след; ползла, думая только о том, что она ничем не может помочь Полу. Она даже не думала тогда, что такие совпадения не могут быть естественными. Как, каким образом, могла оказаться распаленная толпа вампироненавистников у дверей ее корпуса именно тогда, когда Пол вылетит оттуда, совершенно не контролируя себя, и перекинется на глазах всех этих людей. Даст им самое наглядное подтверждение того, что их страхи реальны. Сейчас она думает. Вспоминает, перебирает в памяти все те картинки, которые она видела в памяти Джейка, сравнивает с тем, что развернулось на ее глазах. И это так же, почти так же… … и во всем этом не хватает главного – логики, смысла. Кому это надо и зачем? Мир вокруг нее сходит с ума, и она не знает, может ли на этой раз ей кто-нибудь помочь. … Она смотрит на Ноэля, украдкой; его глаза не отрываются от мокрой дороги, освещенной фарами его старой машины. Он не смотрит на нее… … а ей почему-то хочется, чтобы он на нее смотрел. Она твердит себе, что она сильная, что она злючка-колючка, но сильная, сильная Ли, и ей не нужен никто, она всегда справится сама. Но часть ее жаждет его наркотического прикосновения и жаждет того неправильного, теплого счастья, которое непременно последует за ним. – Почему ты согласился? – спрашивает она. – Почему ты попросила меня? – вопросом на вопрос отвечает он. В густом тумане деревья вдоль дороги кажутся волшебными чудовищами. В густом тумане, посреди пустынной дороги, окруженной мрачным лесом, ей кажется, что во всем мире остались только они – со всеми их незаданными и неотвеченными вопросами. И ей хочется сделать все чуть проще. Ответить хотя бы на один вопрос. – Я не знала, что еще я могу сделать. – Я не знал, что еще я могу сделать. И они смотрят друг на друга, и уголки ее губ чуть приподнимаются вверх, в легком подобии улыбки, и корка засохшей крови на ее лице трескается. Потом она отворачивается.