Я никогда не буду твоей

Железный ошейник на ее горле не дает ей превратиться… … и когда она чувствует мерзкий, безошибочно знакомый, удушливый запах вампиров, она только сильнее стискивает зубы, чтобы удержаться. Сжавшись в комочек в углу комнаты, она считает до ста и надеется, что этот запах значит только то, что пришли Каллены. Обманывает себя – потому что это не Каллены, и она легко может это сказать. Это новорожденные. И они убивают. Она не привыкла быть беззащитной. Она уже так давно не была беззащитной – с самого первого превращения, когда ее второе «я» принесло ей не только бесконечную боль, но и новые силы. Она лгала себе, что не хочет быть оборотнем. Сейчас, сидя на полу и изо всех сил пытаясь сдержать превращение (которое убьет ее – она может себе представить, как узкий, рассчитанный только на человеческую шею ошейник задушит ее), она понимает, что быть оборотнем – это то единственное, что она может и умеет. То единственное, что оправдывает все, что она когда-либо делала. Она поднимает голову вверх, к темному, грязному потолку. И шепчет: – Пожалуйста. … Новорожденный вышибает дверь. Он ей незнаком, впрочем, она знает не так-то уж много вампиров – но он легко может сказать, что он новорожденный – по странноватым, неловким движениям. Вампир ведет себя так, как будто бы он еще помнит, что значит быть человеком и двигаться по-человечески, но вкус новой силы и новых возможностей уже опьянил его. Она выпрямляется. Цепь на лодыжке удерживает ее у стены – она не может убежать. Ошейник сдавливает ее горло – она не может превратиться. Но встать, выпрямиться, гордо поднять голову – в последний раз – она может. Прости меня, – думает она, и сама точно не знает, у кого просит прощения. Может быть, у всех сразу. Вампир прыгает… … но не только вампир. И перед тем, как лампочка последний раз вспыхивает и гаснет, Ли кажется, что она успевает разглядеть его лицо. Того, кто всегда ее спасал. … Он подходит к ней. Кровь разорванного вампира пропитала его одежду насквозь, и у него липкие, окровавленные руки, но когда он осторожно дотрагивается до ее лица, она даже не пытается возражать. Напротив, она подается вперед – настолько, насколько позволяет цепь, и обнимает его. – Почему ты не превратился? – шепчет она. – Так же намного проще. Он не отвечает. Он нагибается и одним резким, быстрым рывком выдирает ее цепь из стены. Она вздрагивает. Он никогда не был таким сильным. Никто из них никогда не был таким сильным. Никто из них никогда не пытался разодрать новорожденного вампира не обращаясь. А еще он гладит ее по спине. Слишком нежно, слишком по-другому – не по-братски, не по-дружески, как должен был бы. И по всем законам импринтинга это невозможно. Как будто провод оборвали. – Что с тобой случилось, Пол? – спрашивает она. Он не отвечает. Осторожно высвобождается из ее объятий и выходит в темный дверной проем. … – Сэму это не понравится, – кричит она, выбираясь вслед за ним наружу. Цепь тяжело и неудобно волочится за ней по земле, ошейник все еще стискивает ее горло, и ей приходится постоянно контролировать свои эмоции, что вдруг не превратиться. Пол оборачивается… … и она снова вздрагивает. Все раны на оборотне должны заживать как на собаке. Быстро, легко и не оставлять шрамов. Но на теле Пола шрамов слишком много. И они не заживают с той скоростью, с какой должны были бы заживать. А еще его взгляд… как у робота, которому заложили в память какую-то программу и заставили ее выполнять. Ничего лишнего. Ничего личного. Ничего осознанного. – Сэм порвет тебя в клочья за то, что ты освободил меня, – едко произносит она. – Ты же верный солдат Сэма, да? И никакой реакции. Пол просто поворачивается к ней спиной и продолжает свой путь… куда-то. Мимо полуразрушенных домов Ла Пуш, мимо его разоренного дома – и он как будто бы этого не замечает… … зато замечает она. И разрозненная цепочка событий складывается в ее голове воедино. Она никогда не хотела доверять полувампиру. Но когда у нее не было выбора – она прибежала к нему. Она умоляла довезти ее до Ла Пуш. Она привела его сюда. И их, новорожденных тварей, она тоже привела. Это все из-за нее. Потому что Ли, глупая Ли, влюбилась в Ноэля. Потому что она так устала от пустоты внутри, что предпочла наркотическую, лживую любовь. Злые слезы выступают у нее на глазах. Она дрожит. <…> Он будто бы чувствует ее дрожь. Превращение, – возникает мысль среди абсолютной пустоты его сознания. Почему ты не превратился? – спросила она. Превратился во что? – хотел спросить он. И теперь она дрожит. Он оборачивается и видит, как ее тело сотрясает дрожь – странная, неправильная дрожь. И ее очертания будто бы размываются, теряют четкость по краям, как будто бы она… … превращается? Он останавливается. В этом есть что-то неправильное, что-то в корне неверное. В этом чувстве, что он как-то связан с ней, есть что-то абсолютно ложное. Он не должен быть связан с ней, он не должен быть связан ни с кем. В его мыслях должна быть абсолютная пустота, и он должен сделать что-то, чего он не помнит, но помнит, что должен. Она не должна… … не должна превращаться. Он понимает это в ту секунду, когда она начинает задыхаться. Когда ее искаженные, непохожие на человеческие (она не человек?) пальцы начинают хвататься за ошейник на ее горле, судорожно пытаться разорвать его, он понимает, что она не может дышать. Превращение убьет ее. А он с ее смертью потеряет последнюю ниточку воспоминаний. Воспоминаний? Ли. Ее имя – Ли. И он не может позволить ей умереть. <…>