Я никогда не буду твоей

– Отойди-ка ты в сторону, Эмбри Коул. Дверь открывается со скрипом, и Сью Клируотер протискивается внутрь. За ее спиной с несчастным и потерянным видом маячит Эмбри. – Все вы тут спятили, – ворчит Сью. – Вот оставь вас на минутку… Ли поднимает голову. Железный ошейник сдавливает горло, и раньше бы она приняла это с радостью, потому что монстры заслуживают железного ошейника, но сейчас это кажется до невозможности неправильным. На свободе гуляют другие монстры, и им всем сейчас надо объединиться против общего врага, а не тратить время на внутренние разборки. – Ты похудела, – качает головой Сью. – Ох уж эти ваши новомодные диеты. Ли улыбается. Мама совсем не изменилась, она все такая же – сильная, теплая и уверенная в себе. И ей будто бы все равно, что Ли два года отказывалась с ней общаться, считая ее предательницей из-за ее связи с шерифом Своном. Она просто здесь, рядом, как и положено любой нормальной матери, когда ее ребенок оказывается в беде. Ли никогда не сможет быть такой. Ли этого не дано. – Привет, мам, – говорит она. Ошейник давит, и говорить больно. – Тебе Билли Блэк сказал? – Э, нет. Этот старый лис и не почесался, – возмущается мать. – Вот если б на его драгоценного Джейка повесили кучу всякой всякости, он бы мигом примчался. А так знай себе молчит… – Квил? Раньше она первым дело назвала бы Сэма, но сейчас… … ей не хочется даже произносить его имя. Как же просто любить кого-то и убеждать себя, что любишь его и только его. И пусть ничего не получается – зато есть о чем мечтать и к чему стремиться. Как же просто ненавидеть того, кого любишь. Раз за разом пытаться уколоть его побольнее, заставить испытать ту же боль, которую он причинил тебе, расквитаться. И как непросто не чувствовать ничего – только холодное, отстраненное равнодушие. Будто бы и не было Сэма, не было Ли, и не было яркого, вечного счастья и долгой-долгой, разрывающей ее изнутри боли. Сью качает головой. – С теперешними-то порядками, бедняжка Квил носа из дому не высунет, пока Сэм не разрешит, – хмурится она. И вдруг подмигивает, – … хороший у тебя парень, Ли. За такого держаться надо. Ноэль? Как сквозь землю провалившийся Ноэль? Ноэль, обещавший подождать ее за дверью, и волшебным образом испарившийся, когда Сэм и Джаред тащили ее до дома старейшин? Ноэль, о котором она по умолчанию привыкла думать самое-самое худшее? – А Джейку он сказал? … Ей кажется, что это очень, очень иронично. В тот самый момент, когда она уже готова была принять свою настоящую сущность и вернуться обратно в Ла Пуш, жизнь со всего маха влепила ей пощечину. Снова. И все чаще, чаще и чаще ей в голову закрадывается мысль, что выродкам место рядом с выродками. Я такой же выродок, каким ты сама себя считаешь. … Она снова начинает верить в людей. Когда мама не подпускает к ней никого, раз за разом повторяя, что в нашей свободной стране все невиновны, пока не доказано обратно, и какие бы особые обстоятельства не были у Сэма, нельзя превращаться в зверей. Когда Джейк возникает на пороге их дома-тюрьмы, еще более огромный, чем прежде, и заявляет старейшинам, что они не имеют права удерживать в неволе члена его стаи. Когда Квил, настороженно озираясь по сторонам, рассказывает ей, что даже если Пол и жив, то Сэм все равно больше не чувствует связи с ним. Как будто провод оборвали, – говорит он. Она снова начинает верить в то, что все будет хорошо. Но только до тех пор, пока не наступает ночь, и в ее беспокойных, болезненных снах, она снова, снова и снова видит Ноэля, чувствует наркотические прикосновения его перепачканных желтой краской рук, и понимает, что тонет, и черная, бездонная глубина затягивает ее все дальше и дальше.