Алый пепел

Аполлон ухаживал красиво, Арес – яростно. Персефона смущалась, терялась под страстными взорами, случайными прикосновениями, приглашениями прогуляться и словами, которые на сладчайший нектар были похожи. Аполлона Персефона опасалась, Ареса – сторонилась. Не привлекали они ее, не пробуждали чувств, о которых вертихвостки-дриады рассказывали и Афродита нашептывала. Не то. Не те. Совсем. А того, кто нужен, еще не встретила… …встретила ли? *** Прекрасны мгновения на Олимпе – мгновения тягучей расслабленности, мгновения безудержных движений. Они проскальзывали мимо божественных повелителей песчинками вечности, виноградным соком, горящей силой. Дионис разливал по инкрустированным драгоценностями, кубкам искрящееся хмельное вино. Гестия и Гера среди всполохов света разжигали семейные очаги, дарили радость материнского счастья. Гермес веселил своим красноречием и историями о невероятных путешествиях. В звездном падении, во всполохах молний, в брызгах волн наслаждались боги временем и небесной благодатью. Ничто не могло нарушить этой идиллии. Ничто. Он появился из ниоткуда – призрак, который бродит там, где желает, ступает туда, куда захочет, входит туда, куда вздумает. Он появился и привел за собой тьму, что вмиг накрыла и веселое пение, и превратило в прах смех божественный, смешанный с чьей-то вечностью. Сжались, скукожились небожители под силой его и властностью давящей. Испуганно и нервно переглядывались, сжимались, когда вслед за ним чудовища да божества хлынули – свита его, чудовищная и кошмарная. У Персефоны сердце екнуло, когда седой бог мимо проходил к трону Зевса, что золотым взором глядел на незнакомца, взором суровым. - Кто это? – шепнула она на ухо, стоящей рядом Артемиде. - Аид, правитель Подземного Царства. - Значит он. Старший. Персефона о нем только слышала и то только то, что проскользнуло между шепотом и страхом из уст нимф. Говорили – ему бы в Тартаре править, а не в нижнем мире. Говорили – его даже Зевс опасается, Посейдон свой дикий нрав смиряет. Говорили – из-за него Титаномахия началась, ибо предсказание, испугавшее Кроноса, о нем было. Много говорили. А пока, в эти мгновения, он стоял у подножия трона Громовержца. Только странно было – у ног Громовержца стоял он, но будто сам Зевс склонялся пред ним. *** Персефона скрылась в бело-золотых садах Олимпа – сбежала от сладкоголосого Аполлона и воинственного Ареса. Среди олив, яблонь, да рябин скрылась, что не знают старости и гниения. Мелькающая между деревьев, она уходила все дальше, все глубже – туда, где даже няньки-нимфы не сразу найдут. Вот только внезапно за руку была перехвачена и к одной из колон притиснута. Невольно вскрикнула – не от испуга, только рук мужских на себе так еще не ощущала. - Замучили тебя сыновья мои? Голос у Зевса горячий и обжигающий – живая молния, истинная мощь. Он был ей отцом и дядей, матери – любовником и братом. Золотые волосы ниспадали по могучим плечам, золотые глаза смотрели прямо и величественно. Он был, есть и будет – величайший из великих. - Все в порядке, отец, - разомкнула Персефона губы, вдруг ставшие сухими. Она в теле дрожь неприятию подавила, отстраниться попыталась, когда рука мужская по бедру ее скользнула и выше начала подниматься. Не екает сердце. Не перехватывает дыхание. Не тянется душа к душе… …пока рука чужая, по телу скользит. И вдруг отпустила та рука – Зевс взгляд в сторону бросил, от нее оторвался. - Возвращайся назад, - приказал. Не осмелилась не подчиниться. Обернуться тоже не осмелилась. Будто… …сердце на миг биться перестало. *** Зевс смотрел на, пришедшую из тени ветвей деревьев, тьму – седую и дикую. Такой не место на воле, нигде нет такой тьме места. - Умерь свой пыл, брат, - холод в голосе Аида мог заморозить даже Тартар. - А иначе? – во взоре Громовержца полыхнули молнии. - А иначе я напомню тебе, почему ты правишь на небесах, а я в бездне. Заскулил где-то глубоко в Подземном Мире трехглавый Цербер, вздрогнули у врат Тартара могучие гекатонхейры, заворочались в могиле разрубленные останки ужасного титана. Лишь эхом донеслось до них мимолетное противостояние двух братьев. Лишь ужасом.