Война

«Много же у отца друзей. Не ожидал. Лягушонка тоже не ожидал видеть. Помню, как, когда папаша его приволок, он смотрел на всех. Зыркал по сторонам. Глазами своими выпуклыми. Когда папаша сказал, что это будет с нами жить, я аж не поверил сначала. Но жил, и долго, сволочь белесая. А теперь явился. Плечи расправил. Воображает себя важным господином. Разжился деньгами, сразу видно. Форменная жаба. Сука. Су-ука! Ненави Папаша был бы рад. «Ой, посмотри, какой он хороший мальчик. Какой прилежный. Какой милый». Тошнит. Мразь. Белесая скользкая жаба. Сколько раз лупил его, и хоть бы одна эмоция! Только губы поджимает, и глазенками своими прозрачными луп-луп. Будто не понимает. … Да демона лысого он не понимает! … Тетка пыталась выяснить, все ли отцовское состояние я пропил. Все они, собравшиеся, чтобы послушать завещание, авось что перепадет. Друзья и родственники, как же. Копался в папашиных бумагах весь вечер, когда эти мрази, наконец, свалили. Из его спальни до сих пор тянет смертью. Запер к демонам, и запретил прислуге приближаться даже. Искал упоминания о войне и о Жабе. Папаша же приволок его из Картиды — надо отправить обратно «на историческую родину». Не знаю. Почему-то не важно Так в документах ничего и не нашлось. Скорее всего, папаша хранил их в другом месте. Нужно прижать адвоката, наверняка в курсе, где. А пока только газетные вырезки и ордена. Ордена — ему. Ему. Это просто смешно. Впрочем, победителей не судят. Всем плевать. Теперь папаша горит в Аду. Надеюсь. Если Ад есть — точно горит. За меня и за мать. И за Жабу тоже. И за тех детей, которых он убил. И семьи их. За всех. Но за мать, конечно, в первую очередь. Надеюсь, демоны его там хорошенько прожаривают. После искал в газетных подшивках. Какие-то жалкие крупицы. Вырезал их полночи».