Сказка о хитром жреце и глупом короле

Восток, Петруха, — дело тонкое.

Красноармеец Сухов

Если бы у рыб и впрямь была своя наука и свои мудрецы,

раздел о крючках занимал бы в этой науке весьма скромное место.

Дж.Р.Р.Толкин,

«Атрабэт Финрод ах Андрэт»

2179 год Второй эпохи Часть 1. Дорога к Храму Они прибыли на место встречи в сумерках — как и рассчитывал Арундэль. Он остановил коня в долинке между заросшими лесом холмами. — И где же вестник? — спросил он у провожатого. Паренек нервничал всю дорогу, хотя Арундэль знал, что тот не лжет. — Не знаю, господин, пора ему уже... В это мгновение Арундэль увидел поверх головы собеседника, как из-под деревьев по склону холма съезжают люди, одетые в черное с красным. Он тут же повернулся, успев краем глаза ухватить движение на другой стороне долины, и хлестнул лошадь мальчика: — Это засада, скачи прочь быстрее, я прикрою! Рыжий конек стрелой вылетел из долины. Арундэль развернул своего жеребца к нападавшим. Слева на него скакали дружинники Хамула, а справа мялись и не спешили в бой воины в незнакомых красно-золотых одеяниях. — Элэнна! — с боевым кличем Арундэль напал на первого из Черных стражей — здоровенного, но неповоротливого быка в вороненой кирасе. Через несколько мгновений крепкая лошадь волокла по траве две половинки трупа, каждая из которых с недоумением взирала в вечернее небо единственным глазом. Остальные были ни разу не соперники нумэнорцу, и, откатившись прочь, они недосчитались трети. Арундэль повернулся к красно-золотым, рядом с которыми вдруг обнаружился странный человек в одной набедренной повязке. Человек поднял посох. «Что он тут делает?» — подумал Арундэль, как вдруг с посоха сорвались две искры. В последнее мгновение он попытался спрятать лицо в гриве коня, но не успел: в глаза ему вонзились огненные стрелы. От дикой боли — в первое мгновение ему показалось, что глазные яблоки лопнули от жара — Арундэль закричал. Перед глазами плясали головокружительные ослепительные вспышки, в висках звенело, как от удара. Его жеребец с ржанием вздыбился и ударил копытами. Арундэль взмахнул мечом и почувствовал, что попал. Он яростно рубил наугад, пытаясь одновременно вернуть зрение, но слепота не отпускала. Насколько он слышал сквозь неумолчный гул в ушах, вокруг него толклись все бывшие на поляне, и властный голос повторял: «Живьем! Живьем его!». Удар в правую руку выбросил его из седла. Тотчас на него навалилась страшная тяжесть, вырывая из рук оружие. Он бил локтями и ногами, но его перевернули лицом вниз, крепко и умело скрутили и вбили кляп в рот. — Что же вы ждете, скорее оглушите чародея! — блеял кто-то в испуге. Арундэль из последних сил неслышно крикнул — «Альв!» — и на него обрушилась тьма. Альвион был в трапезной, когда раздался зов. Следопыт вскочил посреди разговора, и соседи — юная дама и господин Эгнор — воззрились на него с изумлением. Альвион застыл, но голос Арундэля умолк. — Что с вами, дорогой друг? — спросил начальник разведки Умбара. Альвиону было не до соблюдения тайны: — С Арундэлем беда! Так я и знал: нельзя было вам отпускать его туда одного! Мне надо за ним. Лицо Эгнора посуровело: — Вот об этом не может быть речи. Пойдемте к наместнику. Пока он извинялся перед дамой, Альвион пытался дотянуться до Арундэля, но это ему снова не удалось. Когда они шли по освещенной факелами галерее, Эгнор сказал: — Помните: от вас зависит судьба Кузнеца. Вы не можете уехать, не дождавшись прибытия посольства. Следопыт ничего не ответил. После тяжелого молчания Эгнор спросил у него: — Вы знаете, что с вашим другом? — Скорее всего, он сейчас без сознания, — и, помолчав, Альвион добавил: — Я бы почувствовал его смерть. Когда Арундэль разлепил веки, вокруг царила непроглядная тьма. Впору усомниться, открыл ли он глаза и не слеп ли — при этой мысли его охватил мгновенный ужас. Но вихрь огненных пятен исчез, и звон в голове поутих. «Наверное, маг не до конца меня ослепил. Глупец, мальчишка! Даже не вспомнил про колдовство!» Он шевельнулся, и правую руку пронзила боль. Он попытался коснуться ее и обнаружил, что левое запястье схвачено тяжелым наручником, от которого отходит в сторону и вверх, видимо, — к стене — толстая грубая цепь. Арундэль, морщась, привстал и, извернувшись, нащупал левой рукой правую. Повязка заскорузла от запекшейся крови и ссохшегося целебного бальзама — значит, он пролежал без сознания гораздо дольше, чем должен был. Ответом на эту загадку был незнакомый болотно-приторный привкус во рту — его чем-то опоили. Арундэль покрутил головой, пытаясь уловить хоть какие-нибудь проблески света, но безрезультатно. Оставалось ощупывать пол и стену полубесчувственной от боли правой рукой. Выяснилось, что он прикован к стене, сложенной из гладкого, как стекло, камня. В стене оставлена какая-то странная ниша, а звон в ушах оказался на самом деле перебором водяных капель, стекавших в углу по стенам в углубление, вытесанное в каменной плите пола. Арундэль напился оттуда, прогоняя головокружение и дурманящий привкус: вода, хотя и отдавала ржавчиной и камнем, была довольно чистой. Внезапно рядом с ним что-то зашуршало и стукнуло. Арундэль осторожно протянул руку и нащупал в нише, оказавшейся дном колодца, нечто вроде деревянного корыта на веревке, в котором лежала черствая горбушка и стояла миска с похлебкой. Пока он ел, надежда встретиться с тюремщиком и узнать, куда он попал и не ослеп ли он окончательно, медленно угасала. Вдоль растянувшегося посольского поезда, вздымая облако пыли, скакал человек в черном с серебром. Жрец, прикрыв глаза рукой от низкого солнца и пыли, внимательно смотрел на него. Нумэнорец, добравшись до конца колонны, развернул своего вороного и подъехал прямо к нему. — Приветствую! Господин Рингор, наместник Умбара, поручил мне заботиться о нуждах посольства Полуденного царства. Если что-то случится или вам что-то понадобиться — обращайтесь ко мне. Меня зовут Нимрихиль, я из свиты наместника. Гнедой харадский мерин жреца был ниже могучего вороного жеребца, а харадец, тщедушный и узкогрудый, сильно уступал в росте смотревшему на него сверху вниз рыжеволосому Нимрихилю. Жрец стряхнул песок со складок своего парадного красного облачения и склонил голову: — Велика же забота владыки Умбара, что простерта вплоть до наинижайшего. Ничтожный Амети готов служить ему и высокородному Нимрихилю. — Подобает ли называть себя ничтожным носящему знак храма Скарабея, о котором слышали далеко за пределами южных стран? — вежливо осведомился нумэнорец. Жрец дотронулся висящего у него на груди амулета: — Поистине, лишь Золотой Скарабей, что движет солнце и светила, освещает жизнь младшего из жрецов его. Нимрихиль живо отвечал: — Что касается меня, то я много слышал о вашем храме, и мне любопытно, что из сказанного правда, а что — выдумка. Я надеюсь, вы отчасти удовлетворите мое любопытство? Амети мельком глянул на собеседника, и маленькие глазки, похожие на пересохший изюм с черной косточкой внутри, встретились с жестким голубым взором. Жрец скромно потупился: — Я раб высокородного, но об иных тайнах молчание должно пребыть нерушимым. — Несомненно, — нетерпеливо кивнул Нимрихиль, — но я лишь хотел узнать, правда ли, что высота вашего храма превышает восемьдесят локтей и что он крыт золотом? — Сие правда, к тому можно присовокупить, что стены храма сложены из полированных каменных блоков и покрыты серебром. — В самом деле? Я и не знал, что такое возможно, — задумчиво промолвил Нимрихиль. — Велико искусство строителей храма... И велика сила самого храма: говорят, сам Сын Зари прислушивается к Слугам Скарабея и по их слову отправил на север посольство? Я вижу здесь помимо уважаемого Амети много осененных Золотым Скарабеем из числа облаченных в красное... Амети моргнул. — Что до вашего раба, о ведающий словоплетение Юга, то я всего лишь отправляю службы при посланнике Хамула Дхарина. Ведь негоже благородному обходиться без божественной молитвы даже в чужом краю... Нумэнорец поскучнел лицом: — Ничего не могу сказать по этому поводу: наш народ не имеет нужды в обрядах. Жрец счел нужным удивиться: — Неужели вы не верите в богов и не поклоняетесь им? — Верим, но не поклоняемся. Лишь изредка возносим благодарность Тому, кто сотворил богов и нас самих. А потому ни жрецов, ни магов у нас нет. Амети неловко выпрямился в седле: — Не приличествует смешивать жрецов, что служат богам, с нечестивыми колдунами, что служат лишь себе и нарушают установления божеские и человеческие. Трижды будь благословен Дхарин, что назвал подлых чернокнижников нелюдями и объявил их вне закона! Нимрихиль смотрел прямо перед собой, лицо его было непроницаемо. Потом он произнес: — «Всяк, обвиненный в колдовстве по доносу или следствию, подлежит посажению на кол... Десница же Сына Зари строга, но справедлива пребудь». — Это точно. Дхарин строг, но милосерд, — согласился Амети, — Те, кто покаялся в грехе колдовства, были прощены. Вот у нас в храме живет один такой на поруках. А чернокнижники, между прочим, злоумышляли на жизнь Дхарина! У четвероюродного братучада первого визиря родного брата-колдуна обезглавили — хотя могли и на кол посадить. Так он собрал десяток заговорщиков, и они спрятались в молельне Дхарина, чтобы заколоть его во время молитвы. Так боги помогли королю: он лично всех их и убил. Нимрихиль прищурился: — Что, всех десятерых одним кинжалом? А сам без единой царапины? — Да, — растерянно сказал Амети. — Только откуда об этом известно высокорожденному с севера? — Немало я наслышан о су... о Сыне Зари... — процедил нумэнорец сквозь зубы, — сила его и удача, поистине, превышают отпущенное на долю смертному. — Нет преувеличения в словах ничтожного, — щепетильно произнес Амети, — сие слышал я из уст черного стража Дхарина, который был при этом... Тут Амети осекся, наткнувшись на взгляд Нимрихиля: — Наверное, у старшего визиря тоже были неприятности? — спокойно спросил нумэнорец, — И не у него одного? — Да... — промямлил Амети. — Он до выяснения посажен под замок, а кое-кто... Тут он, что-то вспомнив, остановился и искоса взглянул на своего собеседника: — А кое-кому повезло гораздо меньше... Нимрихиль пристально смотрел на жреца и слушал его очень-очень внимательно. — И его голова украшает пику перед Золотым дворцом... — Чья? — Что — чья? — недоуменно спросил Амети. — Чья голова, я спрашиваю? — Какая голова? — удивился жрец. — Которая украшает пику... Чья она? Амети спрятал торжествующую улыбку: — А, это... Их там несколько... Нимрихиль перевел дыхание и вытер влажный лоб, убрав прядь волос. На правом виске у него было несколько шрамов, похожих на следы когтей. — Прошу меня простить, но я вынужден покинуть вас: меня призывают обязанности. Приглашаю вас воспользоваться моим гостеприимством и... вам ведь не запрещено вино? Амети невольно облизал губы: — Нет, разрешено. Ничтожный раб благодарит высокорожденного за оказанную честь и приглашение. Только завтра я не могу — суббота... — Ну тогда свидимся в воскресенье. Нимрихиль коротко кивнул на прощание и пришпорил вороного. Амети смотрел ему вслед, а в голове у него звучал голос старшего жреца: «Не забудь, Амети, выведать про ихних доносителей при дворе Дхарина. А если получится — поговори-ка о лазутчиках вот с этим из морского народа, только будь осторожен, как змеелов». Тогда старший жрец дал ему прочесть свиток, чьи буквы отпечатались в памяти Амети, как некая Ладонь в неком Камне, — навеки: «На вид ему лет не больше тридцати, росту высокого, но не чрезмерно, глаза голубые, волосы красно-песочного цвета. Из особых примет — справа на лбу следы когтей. Ежели объявится сей злокозненный чародей из врагов Полуденного царства, то немедля взять его живым или мертвым и препроводить в Золотой дворец Хамула Дхарина. Наградой да будут полтораста золотых монет новой чеканки или же сотня рабов». Шли дни. К Арундэлю в темницу никто не приходил, только спускали еду — вероятно, два раза в день. По крайней мере, его не бросили умирать от голода и жажды в каменный мешок. Арундэль уже устал гадать, что означает одиночное заточение: по его представлению, он должен был очнуться в застенке королевского дворца. Потом он вспомнил, что красный и золотой — цвета храма Скарабея. Но причем тогда маг и Черная стража? Да и зачем жрецам следопыт — жертва, заложник, пленник ради выкупа, выигрышный камешек в игре с королем или Умбаром? Глупо. Может, они и сами этого не знают. Куда храму против... Арундэль невесело усмехнулся. Арундэля сильно беспокоила раненая рука: она не желала заживать, а когда он попытался залечить ее, то словно натолкнулся на стену. Казалось, прикована не только рука — сама душа его распята незримыми цепями и оттого не может собраться и сосредоточиться. Он снова и снова звал Альвиона, но у него появилось ощущение, что его зов рождает лишь неуловимое эхо в странно гладких стенах темницы и ничего более. Потом ему пришло в голову, что он очень похож на приманку в ловушке: «Неужели они хотят добраться и до полукровки?» И он перестал призывать следопыта. Когда же он попытался почувствовать Альвиона внутренним зрением, тьма свинцовыми пальцами надавила на веки, пытаясь смять его и подчинить себе. Скользя в спасительное забытье, он понял, что вся его сила здесь бесполезна, ибо эта тьма не была простым отсутствием света.