Сказка о хитром жреце и глупом короле

Повернув из-за угла галереи, Альвион узрел своего нового знакомца — младшего жреца Золотого Скарабея — согнувшимся над замочной скважиной одной из комнат, в которых разместили посла и свитских. Следопыт бесшумно подошел поближе и хлопнул жреца по плечу. Тот подскочил, как ужаленный, и в ужасе обернулся. — Приветствую вас, уважаемый Амети, — обратился к нему Альвион. — У меня появилось свободное время, и я решил отыскать вас, дабы исполнить свое обещание относительно кувшина холодного вина. К концу этой речи жрец оправился от испуга и смущения и принял свой обычный благочестивый вид: — Поистине, прохладное вино в такую жару — как родник на пути каравана, а беседа с высокорожденным Нимрихилем — как тень смоковницы. — Гм... — отозвался следопыт, — будем же надеяться, что смоковница нашего разговора не останется бесплодной. И широким жестом он пригласил Амети, оробевшего от такого вступления, следовать за собой. Запотевший серебряный кувшин уже дожидался их посреди небольшого круглого стола, накрытого расшитой скатертью. Тут же стояли серебряные кубки и драгоценные вазы со сладостями и плодами, неизвестными харадцу. Амети обреченно уставился на всю эту роскошь: он почуял, что нумэнорец решил взяться за него всерьез, и не знал, как ему выпутаться из эдакого змеиного клубка. Они уселись друг напротив друга, и хозяин разлил вино. По небольшой комнате разошлось дивное благоухание. Амети внимательно наблюдал за действиями нумэнорца и, хотя не заметил ничего подозрительного, отпил из кубка только после того, как Нимрихиль пригубил свой. «Может, обойдется, хоть он и чародей», — подумал Амети. Напиток оказался чудесным. — Это красное с юга Хьярнустара, — сказал Альвион, заметив смущение жреца, — одно из самых лучших тамошних вин. Амети с видом знатока поцокал языком, хотя впервые в жизни слышал про Хьярнустар и пробовал подобный напиток. Хозяин долил вина себе и гостю, и некоторое время они обсуждали и сравнивали свойства нумэнорской и местной виноградной лозы. Нимрихиль поделился с Амети некоторыми предположениями относительно истории виноделия в Эндоре. По его словам получалось, что виноград жителей Средиземья научил возделывать морской народ. Амети не спорил, но лишь снисходительно улыбался: он прекрасно знал, что виноградной лозой, как и многим другим, люди обязаны непосредственно Золотому Скарабею. После этого оба собеседника почувствовали, что мосты наведены и можно переходить к делу: — Значит, говорите, головы сохнут на пиках перед Золотым дворцом? — Головы? Ах, да, конечно... жара ведь стоит. А если вы удивитесь, что их так много, так недавно же заговор раскрыли... — Как, еще один? — спросил Нимрихиль, обрывая ягоды со спелой грозди. Так небрежно, что будь Амети помоложе, он бы непременно подумал, что ошибся в собеседнике. — Д-да... Амети собрался силами: — Говорят, что в нем замешаны еще и чужеземные лазутчики, — произнес он доверительным полушепотом, наклонившись к хозяину и сделав страшные глаза. Удар попал в цель. Нумэнорец выпрямился и на мгновение ушел в себя — как всегда, когда он слышал что-то важное. — В самом деле? — вопросил он с видимым безразличием, но Амети понял, что наживка схвачена. — И как, интересно, об этом стало известно? — А вот так дело было, — сказал Амети с важностью. — Как вам ведомо, шестой день недели, что вы зовете днем моря, Золотой Скарабей заповедовал нам проводить в праздности, дабы мы могли, забыв о делах житейских и насущных, поразмыслить о его величии и страхе, а также об иных возвышенных предметах и материях. И обычай этот у нас выполняется неукоснительно: ежели приходилось вам слышать, то даже воины наши откладывают оружие, как только солнце проходит через надир, возвещая начало нового дня. И за тем строго следят служители всех храмов... Нимрихиль нетерпеливо кивнул. — Так вот, — неторопливо продолжал Амети. — Стали в Золотом дворце примечать, что некий высокий придворный чин из покоев правой руки запирается у себя по субботам. Стали за ним следить и узнали, что вместо того, чтобы исполнять обычаи праздничного дня, он что-то пишет, а потом, переодевшись, куда-то уходит... Тут-то и открылось, что он чужеземный лазутчик — ибо какой прирожденный харадец станет делать что-то в субботу, будь он хоть трижды заговорщик и чернокнижник? Сразу его и того — взяли в железо... Тут, к удивлению жреца, Нимрихиль довольно откровенно перевел дух и успокоился. — Ну что же, уважаемый Амети, могу сказать только одно: туда ему и дорога, — сказал с усмешкой нумэнорец и отпил из своего кубка, — Уж если он оказался неспособен соблюсти обычай народа, с которым свела его судьба... И он выразительно пожал плечами. Амети тоже отпил вина, чтобы спрятать растерянность и смущение: он был уверен, что придумал совершенно замечательную историю, чтобы вывести нумэнорца на чистую воду, и не мог понять, где допустил ошибку. «Неужели я счел его таким глупцом, что выставил дураком самого себя?» Но тут же он, забыв еще раз отхлебнуть из кубка, чтобы скрыть вспыхнувший румянец, уставился на Нимрихиля: жреца вдруг осенило. — А вот если лазутчик еще и чародей бывает... — сказал он обиженным голосом. — Злокозненный и из врагов Полуденного царства... Рука Нимрихиля застыла в воздухе, и вино из кубка плеснуло на драгоценную скатерть. — ...тогда сразу и в заплечную... — неуверенно закончил Амети, глядя на враз побледневшее лицо нумэнорца. Жрецу вдруг подумалось, что не стоило пугать злокозненного чародея. Себе дороже. — Вот оно, значит, как, — тихо сказал Альвион. — Заплечная... А может быть, сначала все-таки храм? Что скажешь, осененный Золотым Скарабеем? Амети онемел. — Я ведь тоже что-то знаю, — твердо добавил нумэнорец. — И про Черную стражу, и про золотую с красным... — А я... ничего... эта... Они посмотрели друг на друга. Нумэнорец наконец поставил свой кубок на стол. Кубок упал: Нимрихиль успел сильно помять чеканное серебро. — Собственно, я... Это не имеет значения, но раз так получилось... Теперь будет проще говорить... Мне нужна помощь. Амети воззрился на нумэнорца, приоткрыв рот. Он ожидал чего угодно, но только не этого. Нимрихиль решительно закончил: — Вытащи из вашего храма моего бра... Моего друга. Я заплачу. В этот момент Амети захлопнул рот: к нему вернулось соображение, а вместе с ним и память: — Злокозненный чародей... из врагов... ничего не... Черная стража... И храмовая... Ах да, и чернокнижник тоже... — Что?! — рявкнул Нимрихиль, вскочив на ноги, и тут Амети окончательно пришел в себя, больно прикусив язык. — Я понял, понял… — залепетал он. — Это было недель пару назад, они брали с собой чернокнижника, на поруках который, королевская стража и наша... — И что, что дальше? — вопрошал Нимрихиль, нависая над харадцем. — Ты его видел? — Кого, чернокни... — Да нет же! — А, друга вашего... Видел, то есть, нет, не видел... Нимрихиль стукнул по столу кулаком так, что искалеченный кубок, подпрыгнув, упал на пол: — Он жив? Амети с трудом успевал переводить дыхание: — Я не видел, потому что... Кажется, жив он был, но связанный и без сознания. Я из-за занавеси... Остановившись, он прибавил: — Темноволосый и одет был как вы, в черное, так? Нимрихиль кивнул. Амети посмотрел на него снизу вверх и робко спросил: — Вы что-то про заплатить говорили? — Сколько ты хочешь? Жрец зажмурился и быстро сказал: — Триста золотых. Следопыт напряженно задумался. Амети затаил дыхание, приоткрыв один глаз: сумма была огромна. Он уже было приготовился торговаться, когда Нимрихиль кивнул: — Хорошо. Столько я смогу достать. «Неужели продешевил?» — поразился Амети и приоткрыл второй глаз: — Треть вперед, и все золотыми новой чеканки? — Да, но только я тоже поеду с тобой в Полуденное царство, — уточнил Альвион. Амети широко распахнул оба глаза и измерил Нимрихиля взором: — Не получится, однако... Ты, высокорожденный... — тут Амети поперхнулся и мысленно зажмурился от собственной наглости, но нумэнорец, кажется, и не заметил, что жрец обратился к нему на «ты». — Прости, но на народ юга ты нисколько не похож. — Это мое дело, буду ли я через пару дней, когда соберусь и деньги достану, похож на харадрим, или нет, — проворчал Нимрихиль. — Язык я знаю и в субботу ничего делать не стану, — добавил он, невесело усмехнувшись. Жрец подскочил: — Как — через пару дней? Да кто же меня отпустит из посольства домой? — Скажешь, что узнал нечто важное. От меня. И что тебе надо ехать домой. Тебе, скорее всего, поверят. А я... будь возможность, я бы сегодня уже уехал. Или неделю назад. Амети внимательно посмотрел на нумэнорца: — А что именно ничтожный узнал от высокородного? — вкрадчиво поинтересовался он. — Если бы что-то о чужеземных лазутчиках в Золотом дворце... тогда бы меня непременно отпустили домой... с такими-то важными вестями... Нимрихиль закусил губу. — Даже если бы тебе поверили, что ты узнал что-то в этом роде... Нет. Жрец вздохнул. Нумэнорец добавил: — Придумай что-нибудь... За триста золотых можно и постараться. Амети покорно кивнул. — Значит так: через два дня на закате встречаемся на перекрестке к югу от города — там, где я к тебе позавчера подъехал. Я привезу деньги. Амети снова кивнул. Нимрихиль наклонился к самому его лицу: — А если что, то знай: за меня мертвого ты получишь от короля гораздо меньше золота, чем от меня живого. — Я знаю, — пискнул Амети. Нумэнорец усмехнулся: — Ну, тогда ты видишь, что мне можно верить. Если ты все-таки решишь удовольствоваться меньшим и предашь меня, я успею тебя убить. Даю тебе в том слово. Он отошел от Амети и сел в свое кресло. Амети перевел дух и жалобно сказал: — Что вы все пугаете... Я же честный человек — как пообещал, так и сделаю... Только сделку надо заключить — что и вы меня не обидите... Как положено. — А как положено? — с любопытством спросил Нимрихиль. Вместо ответа Амети протянул ему через стол узкую смуглую, словно грязноватую, ладонь. Поколебавшись какое-то мгновение, следопыт подал ему руку. На закате оговоренного дня Амети ожидал нумэнорца, укрывшись в негустой миртовой рощице возле перекрестка: торчать на виду он счел неблагоразумным. Солнечный диск уже коснулся моря, а уводившая на север, к гавани Умбара дорога оставалась пустынной. Амети изо всех сил тянул шею, пытаясь разглядеть облачко пыли, предвещавшее появление сотни золотых, когда за спиной у него затрещали сучья и зазвенела упряжь. Амети быстро обернулся и чуть не упал с седла, увидев верхового из охраны посла. Прежде чем он успел придумать какое-нибудь правдоподобное объяснение своему присутствию здесь, одетый в темно-синюю джуббу всадник приветственно взмахнул рукой и произнес голосом Нимрихиля: — Что, уважаемый, не узнал старого знакомого? Амети протер глаза: в черноволосом смуглом харадце — с белым щегольским тюрбаном на голове, изогнутым клинком за широким алым шелковым кушаком, верхом на тонкокостной гнедой лошадке — совершенно невозможно было узнать давешнего нумэнорца, от которого остались лишь высокий рост и широкие плечи. Двухдневная черная щетина довольно удачно маскировала нетипичные черты лица. Даже голубые глаза под черными ресницами казались темными. Пораженный Амети чуть было не протянул руку, чтобы проверить, не линяет ли краска, но вовремя спохватился. — Откуда взялась одежда посольской охраны? — спросил он невпопад. Нимрихиль с незнакомым лицом улыбнулся, сверкнув зубами: — Выиграл в кости у свитских. Два дня кидал кости, пока не собрал сто золотых. На, держи, можешь пересчитать. И он вынул из ковровой переметной сумы увесистый мешочек из вощеной кожи и подал его жрецу. Амети торопливо схватил его и, открыв, увидел завернутые в пергамент столбики. Он развернул пергамент, достал монету и попробовал ее на зуб: золото было настоящим. — Если ты так будешь все проверять, мы тут заночуем, — сказал непохожий на нумэнорца Нимрихиль. — Золотишко у тебя с иголочки, как и одежда, — нагло, как своему, ответил Амети. — Не сам ли чеканил? Или казну какую успел расхитить? — Нет, — совершенно серьезно ответил Нимрихиль, — это не краденое. — Неужели это все твои деньги? — снова изумился Амети. — Тебе такое жалование платят? — Нет, не мои. Я взял их в долг. Амети недоверчиво хмыкнул. — Если ты сомневаешься насчет остального золота, то зря, — сказал Нимрихиль. — Я спрятал его в тайнике, про который знаем я и мой друг. Так что если меня убьют или у тебя будет выбор, кого спасать, — спасай его. Деньги он тебе отдаст. А теперь поторопимся: скакать будем всю ночь, чтобы нас видело как можно меньше народу. Нимрихиль тронул коня, и они выбрались на дорогу и поехали на юг. — Прости, высокородный, — спросил через некоторое время Амети, подъехав к нумэнорцу, — но как мне теперь называть тебя при людях? Альвион придержал коня и оглянулся назад, на север. Потом неприятно улыбнулся и, повернувшись к Амети, спросил: — Моран — подходящее имя? Амети кивнул, и нумэнорец, коротко рассмеявшись, пришпорил гнедка.