Сказка о хитром жреце и глупом короле

К утру воскресенья Амети настолько пришел в себя и смирился с неизбежным, что смог здраво отвечать на вопросы Нимрихиля, касавшиеся храмовых обычаев: — В храм мирянина могут пустить, если у него какая-то надобность. Но коли сейчас они заперли врата Скарабея перед людьми короля, то я и гадать боюсь, что там сейчас происходит и разрешат ли тебе войти внутрь. Альвион кивнул: — Еще может статься, что Хамул, — в устах следопыта это имя прозвучало как последнее ругательство, — поставил стражу и у вашего храма — на случай моего появления. Поэтому надо измыслить какой-то другой способ. Амети выпучил глаза: — Где ж я тебе найду другой способ?! Хотя... — Что ты придумал, уважаемый? Амети крепко почесал затылок: — Придумал, но это в крайнем случае, если совсем все плохо будет. Так что поторопимся, чтобы в дороге узнать новости... Решено было объехать город, чтобы не рисковать, проезжая заставы у городских ворот. У какой-то чайханы возле очередных ворот Амети спешился и вошел внутрь. Когда он вышел обратно, пнув по пути шелудивую кошку, и неловко залез на коня, лицо его было мрачнее тучи: — Сбылись твои пророчества, прах меня побери. Храм запер ворота, а перед ними — застава Черной стражи. Такого уже и припомнить трудно сколько времени не было... Всех, кто едет в храм, они заворачивают, показывая королевскую грамоту с печатью: никого в храм не впускать и никого не выпускать... — Тогда рассказывай про свой способ, — твердо сказал Нимрихиль. Амети искоса взглянул на него: чем больше препятствий возникало перед неугомонным нумэнорцем, тем сильнее становилась его решимость. Жрец вздохнул: — Я могу провести тебя внутрь как храмового раба. Нимрихиль отпрянул как от удара хлыстом: — Что? — с отвращением воскликнул он. — Как раба? — Да, — сказал Амети с тайной надеждой. — Они у нас все с отрезанными языками, так что по говору тебя никто не признает. Но у них есть свой язык жестов, который мне неизвестен. Однако, если жрец рассчитывал отпугнуть этим Нимрихиля, то ничего не добился. Следопыт овладел собой и, нахмурившись, серьезно сказал: — Немого я смогу сыграть. Это несложно. С языком жестов... Новичок может его и не знать, так? Амети нехотя склонил голову. — Что еще надо храмовому рабу? — продолжал допрашивать нумэнорец. — Еще клеймо должно быть на плече и голову надо обрить. И добыть лохмотья попаршивее, — злорадно сказал Амети. — А клеймо у нас глубокое, до кости прожигают, его не подделаешь и не нарисуешь. Ах, да: оружия храмовым рабам, естественно, тоже не полагается. — Так… — сосредоточено произнес Нимрихиль. — Кроме клейма все сделать можно. А вот клеймо... Рисунок, говоришь, беде не поможет? — Нет, уж больно у нас клеймо основательное. Но у меня есть одна знакомая хрычовка... Она ставит любые клейма. Хотя нет, оно все равно будет выглядеть свежим, — покачал головой Амети с лицемерным сочувствием. — Так что не пойдет... Но следопыт неожиданно ухватился за эту мысль: — Это проще всего. А что это за, как ты выразился, м-м, женщина? — Хрычовка-то? Да это старуха, которая ничем не брезгует: ни ростовщичеством — лихву берет просто страх, — при этом лицо Амети болезненно скривилось. — Сводничеством тоже... В общем, промышляет всем, чем можно. Она сама из горцев, и потому чадры не носит, а жаль, потому что страшна, как железная преисподняя. — Ты ей должен? — прямо спросил Нимрихиль. Амети угрюмо потупился. — Это плохо. Тогда она тебя выдаст, если что. — Э нет, кто ж ей тогда долг заплатит? — удивился Амети наивности своего собеседника. — А вообще да, выдаст, — вдруг оживился он, подумав. — Но ее можно сразу того... — Чего «того»? — Ну... того... Зарезать ее, чтобы не разболтала. Как? — блестя глазами, обратился Амети к нумэнорцу. Лицо Нимрихиля исказилось яростью. Он вдруг вытянул руку, ухватил жреца за перед жреческого одеяния и приподнял его над седлом: — Если ты думаешь, что я буду твоих заимодавцев резать..! Болтаясь в его руке, как тряпка, Амети сипло выкрикнул: — Да ты что! Я же пошутить хотел! Нумэнорец тотчас отпустил его. Похоже, ему было неловко за эту вспышку: — Извини меня: мне показалось, что ты говорил серьезно. Мне не следовало вести себя подобным образом. Но и ты больше так не шути, Амети, хорошо? Амети кивнул, чуть не сломав себе шею, и дрожащими руками принялся поправлять на себе облачение. Говорил-то он, конечно, на полном серьезе, потому что старухе был должен никак не меньше двадцати золотых и лихву — пять. Расставаться с этими деньгами ему не хотелось до крайности. — А насчет старухи не беспокойся: я сделаю так, что она забудет обо всем, — продолжал нумэнорец. Амети, приоткрыв рот, уставился на собеседника: — Заколдуешь ее? — Нет, — поморщился Нимрихиль. — Просто сделаю так, чтоб она помнила только то, что ни тебе, ни мне не повредит. — А может... — начал было Амети, но вовремя остановился. Нумэнорец пристально на него поглядел: — А заставить ее забыть о твоем долге и не уговаривай: я даже при желании этого сделать не смогу, сил не хватит. Ну что, поехали к ней? Амети кивнул, потирая горло, и повернул коня к небольшой слободе. Они спешились у жалкой халупы на окраине предместья, оставили коней у покалеченной коновязи, и Амети, не стучась, пинком отворил дверь в дом и вошел внутрь. Альвион последовал за ним. Навстречу им с замызганного топчана с негодующим воплем поднялась старуха, лицо которой полностью соответствовало описанию Амети. Узрев жреца, она, однако, расплылась в улыбке, которая обезобразила ее еще сильнее, и угодливо к нему подсеменила. Амети сказал ей по-свойски «Привет, старая карга» и отвел в сторонку, чтобы пошептаться. Поговорив с Амети, старуха подошла к Нимрихилю и без обиняков спросила, обшаривая его лицо бесцеремонным взглядом: — Сколько дашь за работу, чужак? Альвион вынул из пояса три золотых кругляша и показал старухе. За ее спиной Амети вдруг закашлялся и принялся делать нумэнорцу знаки, суть которых сводилась к тому, что Нимрихиль пообещал слишком много. Следопыт не обратил на ужимки жреца ни малейшего внимания. Старуха в знак согласия тряхнула копной грязно-серых волос и, постелив на пол для дорогих гостей два сильно траченных молью коврика, удалилась в соседнее помещение. Она быстро прикрыла за собой дверь, но до жреца и нумэнорца успели донестись звуки человеческих голосов. Незаметным молниеносным движением Нимрихиль оказался у двери и приник к щели. В его руке тускло блеснул непонятно когда вынутый из-за пояса ятаган. Амети на цыпочках подошел к двери и пристроился рядом. — Нет, это не чужие, это ее девки. Спрашивают, не к ним ли гости. — Надо было велеть старухе помалкивать — у меня не хватит сил еще и с ее... девками воевать, — прошептал Альвион. — А может, все-таки... — и Амети провел ладонью по горлу, вопросительно взглянув на спутника. — Даже не думай, уважаемый, — нехорошо посмотрел на него нумэнорец. — И не надейся. Амети увял. За дверью зашаркали туфли, и они оба поспешно вернулись на свои места. Старуха втащила в каморку жаровню с дымящимися углями и бросила на пол звякнувший сверток. Нимрихиль поднял его и развернул: это были какие-то грязные лохмотья и покрытое гарью клеймо Скарабея. Он поморщился и начал раздеваться. Старуха тем временем принесла воду в треснутом кувшине и бритву, ржавую и даже на вид совершенно тупую. Нимрихиль молча подал ей собственный кинжал, наточенный до зеркального блеска, и уселся на свой коврик. Раздув угли, Амети положил на жаровню клеймо, украдкой глядя на покрытые шрамами предплечья и грудь следопыта. Это уже были не следы когтей, а следы оружия. Старуха, что-то бормоча под нос, вылила на голову Нимрихилю воду, прибавила горсть пепла из очага и взяла кинжал. Скоро пряди жестких черных волос усыпали коврик и пол вокруг. Нимрихиль скосил глаза на жреца: — А ты чего ждешь? Вечера? — Жду, пока как следует раскалится, — отвечал Амети простодушно. Старуха закончила брить и вылила на голову Нимрихилю остатки воды, чтобы смыть пепел. Нумэнорец повернул к Амети странное незнакомое лицо с обнажившимися шрамами на виске и сказал: — Оно уж красное. Давай скорее. — Ты уверен, что тебя не надо связывать? — озабочено спросил Амети. — Уверен, — твердо ответил Нимрихиль. — Поторопись, уважаемый. Амети взял клеймо за обугленную деревянную ручку, повернул его правильной стороной и с силой вдавил зашипевшее клеймо в правое предплечье Нимрихиля. Тот даже не дрогнул, только закрыл глаза. Амети держал клеймо, пока по каморке не начал расползаться отвратительный смрад горелого мяса. Старуха надсадно закашлялась: — Кончайте, досточтимый, хватит ужо. Амети послушался. Старуха откуда-то извлекла ворох сомнительной белизны тряпок для перевязки. — Принесите чистой воды, — спокойно сказал Нимрихиль, открывая глаза. — Больше ничего не надо. Старуха недоверчиво отвесила губу, но послушно вышла за дверь с пустым кувшином. Нимрихиль протянул левую руку к жаровне, словно согревая ее над углями. Потом положил руку на отвратительный ожог в ошметках обгорелой кожи и спекшейся крови. И застыл — сосредоточенный, прикрыв веки. Амети показалось, что время остановилось, уподобив их насекомому в янтаре. Потом дверь заскрипела — это вернулась с водой старуха. Нимрихиль открыл глаза и медленно убрал левую руку с ожога. Изумленная старуха молча подала ему кувшин и не спускала с него глаз, пока следопыт смывал с правого предплечья копоть и кровь. Потом она охнула. Амети приподнялся и тоже взглянул: ожог казался почти полностью зажившим, остались лишь припухлость и краснота. Внутри у Амети что-то екнуло, но, стараясь казаться равнодушным, он зачерпнул в очаге пепла и присыпал клеймо, чтобы оно выглядело старым. Старуха жалась в углу, перебирала охранные талисманы у себя на груди и шептала заговоры. — Ну, теперь поехали, — сказал Нимрихиль, подымаясь и как ни в чем ни бывало надевая принесенный старухой дырявый халат и свой пояс. Потом вынул из пояса три монеты и вложил их в руку трясущейся от испуга старухи. Амети издал какой-то полузадушенный звук. — Иди к лошадям, а я тебя сейчас догоню, — повернулся к нему следопыт. Амети проглотил все слова, какие вертелись у него на языке, и послушно поднялся. Нимрихиль тем временем собрал раскиданные вокруг черные пряди и кинул их в жаровню. Спасаясь от вони, Амети выскочил за дверь. Нимрихиль вышел через несколько минут: — Все в порядке. Теперь старуха будет помнить только, что продала тебе раба, которого ей вчера привезли. Тут Амети не выдержал: — Зачем, ну зачем ты ей заплатил? Она бы ничего не помнила! — Я обещал. Потом, уважаемый, считай деньги в своем кармане, а не в чужом. Но Амети не унимался: — Лучше бы ты их мне отдал, клянусь Скарабеем! Взгляд нумэнорца ожег его как плеть. — Амети, ты и в правду возомнил меня своим рабом? Жрец выпустил набранный в грудь воздух. Несмотря на бритую голову в свежих царапинах и драный засаленный халат, Нимрихиль ухитрялся походить не на раба, а, скорее, на пустынного разбойника, хотя безоружных разбойников не бывает. В отсутствие признаков свободного этот человек продолжал излучать какую-то власть и непонятную силу. Только теперь Амети заметил, что глаза Нимрихиля даже на солнце сверкают ярче, чем у обычных людей. Пререкаться с ним хотелось еще меньше, чем раньше. — По поводу рабов, — произнес Амети примирительно, — вид у тебя, однако, совсем не рабский: шрамов и синяков маловато, зубы, опять-таки, все целы. Может, выбить парочку? Нимрихиль отрицательно помотал головой, затягивая подпругу. — Ну тогда хотя бы держись как-то по-другому — в глаза не смотри, сутулься почаще и пониже, — продолжал Амети поддерживать беседу, — и главное, не забудь, что ты немой. — Не забуду, — коротко отозвался следопыт. — А ты кончай разговоры разговаривать, или мы засветло не доберемся. — Доберемся-доберемся, — подхватил Амети, забираясь в седло, — недалеко осталось.