Сказка о хитром жреце и глупом короле

За ржавой железной дверью начинался высокий и широкий переход, уже не просто высеченный в скале, а облицованный гладко обтесанным камнем. Освещали его масляные лампы, стоящие в нишах через каждые полтора десятка шагов. Разнотонные каменные плитки пола образовывали прихотливый узор, трудноуловимый в тусклом свете. Амети шел торопливой походкой занятого человека. Нимрихиль неслышно скользил за ним, как тень, словно и правда сделавшись меньше ростом и незаметнее. Оглядываясь и прислушиваясь, нумэнорец понял, что застойный воздух, стены и пол как будто поглощают ненужные звуки мелочной житейской суеты. Амети повернул налево, туда, где в полумраке обнаружилась неширокая пологая лестница, по кругу ведущая наверх. Они долго подымались, и, когда, наконец, вышли в переход, Альвион почувствовал, что они выбрались из скального тела горы в само здание: воздух сделался суше и одновременно свежее. Здесь ниши для ламп были чаще, а переходы — выше и просторнее. Впереди зазвучали человеческие голоса, и навстречу Амети и Нимрихилю из поперечного прохода вынырнула процессия жрецов — все в парадных красных облачениях, сверкая золотом посохов, широких запястий и многочисленных изображений Скарабея. Амети низко склонился, а нумэнорец скорчился за его спиной, припав к полу. Когда процессия миновала их — путники успели уловить лишь отдельные слова в гуле голосов и встревоженную интонацию, — последний из жрецов, благообразный седовласый старец, вдруг обернулся и, близоруко прищурившись, воскликнул: — Амети, ты ли это, ничтожный? Что ты здесь делаешь, во имя Влекущего? И как ты попал в храм? Амети, было распрямившись, снова согнулся и меленькими почтительными шажками подсеменил к жрецу. — Приветствую, начальствующий, рад видеть вас в добром здравии, осени вас благость Златого! Позвольте вашему рабу осведомиться о здоровье верховного и состоянии дел храма. Все ли благополучно в обители? — Все очень и очень скверно, — проворчал старший жрец. — Начиная здоровьем верховного и кончая благополучием храма. Но скажи мне, ради всего святого, почему ты здесь, а не в цитадели язычников, куда послала тебя обитель в моем лице? Или ты узнал нечто такое, вести о чем не терпят отлагательств? Амети угодливо захихикал: — Поистине, проницательность начальствующего не ведает границ, ведь я и в самом деле привез важные новости, и, надеюсь, не опоздал. Но что же с верховным святителем? Старший жрец огляделся по сторонам и негромко произнес: — Он не выходит уже больше недели. Пребывает в святилище за запертыми дверьми. А в таком возрасте, да продлятся его дни, это очень опасно. Ведь и жертвоприношение придется проводить без него... Приезжала Черная стража с королевским письмом, требовали встречи с верховным, но мы даже не смогли, чтобы взять письмо, открыть им ворота, которые верховный велел запечатать перед тем, как удалился к себе. Поэтому теперь государь велел взять нас в осаду, а мы и знать не ведаем, в чем перед ним провинились. Постой, повтори: а как же ты попал в обитель? — Через подземный ход. К сожалению, мне пришлось бросить лошадей и сбрую... — Когда будешь писать отчет о путешествии, упомяни об этом, чтобы я не забыл наложить на тебя наказание за разбазаривание имущества обители, а то мне некогда с тобой сейчас разбираться, — заметил старший. — Как прикажете ничтожному рабу, — покорно отвечал Амети. — Я могу пойти к себе, дабы изготовиться к служению? — Нет, некогда, пойдешь как есть. А сейчас ступай в четвертую келью на пятом ярусе, где книгохранилище, и передай чародею... Что же ему надо передать? Или нет, это он должен тебе что-то сказать. В общем, поди разыщи чародея, а потом бегом на служение. Старший жрец повернулся и поспешил своей дорогой. Амети не удержался и прошипел ему вслед: — Фиговую косточку ты на меня наложишь, старый сморчок! Все равно все забудешь к утру... Повернувшись к следопыту, Амети шепотом добавил: — Это мой начальствующий, который беспамятный и знает нужное слово. Пошли искать чародея. — Того самого? — одними губами спросил Нимрихиль. — Да, его. Но будь осторожнее, — точно так же ответил жрец. Они поднялись еще выше, а когда вышли в переход, то им навстречу то и дело попадались жрецы, коротко приветствуя на бегу Амети. Здесь Альвион впервые увидел храмовых рабов: это были такие же, как он, молчаливые призраки, кравшиеся у самых стен, одетые в убогое тряпье, с лицами и телами, обезображенными побоями и пытками. Ему даже пару раз сделали какие-то знаки, которых он не понял и в ответ на которые просто пожал плечами. Дойдя до четвертой от лестницы кельи, Амети отворил дверь и вошел. Альвион последовал за жрецом и осторожно прикрыл за собой низкую дверь. Они оказались в тесной клетушке, заваленную манускриптами и свитками разной степени ветхости. Здесь так сильно пахло пылью и старьем, что Амети громко чихнул, заставив вздрогнуть и оторваться от чтения толстой книги в деревянном переплете обитателя кельи, одетого лишь во что-то вроде некогда белой юбки длиной до колена. Человек этот был худ как, рыбий скелет, и сед, как лунь, а его белая борода доходила до пояса. Однако взгляд из-под морщинистых век вдруг с нестарческой силой ожег Альвиона мгновенным прозрением и пониманием его истинной сути. Следопыт инстинктивно отпрянул, но в этот момент ничего не заметивший Амети вместо приветствия обратился к чернокнижнику со следующими словами: — Да не осветит тебя Освещающий, о Камид-нечестивец! Почему ты не собираешься в зал, а читаешь свои богомерзкие писания? Подойдя к столу, жрец нагло захлопнул открытую книгу, на обложке которой Альвион успел углядеть начало названия — «О природе...», столкнул ее на пол и уселся на стол: — Давай говори скорее, чего ты там должен передать моему начальству, а то некогда мне с тобой, сквернавцем, рассиживать. — Приветствую тебя, о благороднорожденный Амети, но не припомню ничего такого, что я обещал бы твоему старшему, — скрипучим старческим голосом отвечал чародей, которого жрец назвал Камидом. — Вот он мне кое-что обещал... — Но-но, обещали ему, — нахально передразнил собеседника Амети. — Ишь ты, птица какая важная, ему обещали... Значит, опять мой беспамятный все на свете перепутал... Чего у тебя свеженького, интересненького? — Да ничего, — отвечал колдун. — Разве что расположение звезд подвижных и неподвижных предвещает нам всякие беды и напасти, но это и без звезд видно. — Кому это — нам? — насторожился Амети. — Всем: тебе, Храму... И мне, ничтожному: чем-то я не угожу вышним, — вздохнул колдун. — А что со мной такое случится? — испуганно спросил Амети. — С тобой? Гнев высокопоставленных особ — должно быть, старший наконец вспомнит про твои оплошности, а также смертельная опасность, проистекающая от животных: может быть, тебя укусит бешеная собака или скинет лошадь? Еще какая-то мелочь, точно не помню... Ах да: у тебя в гороскопе велико влияние Звезды Морей, и непонятно, к чему это обернется — к добру или к худу. Амети закашлялся и торопливо слез со стола: — Ну тебя к рухам в преисподнюю с такими предсказаниями, о Камид-сквернавец... Пойду я лучше на служение, а то опоздаю еще, в самом деле... Маг кивнул ему на прощанье и, подняв с неметеного пола свою книгу, вновь погрузился в чтение. — Ничего себе... — сказал вполголоса Амети. Он уже привык обращаться к нумэнорцу как к собственной тени: — Будь время, отвел бы тебя к себе в келью, но уже некогда, и я боюсь опоздать, — Амети передернул плечами, вспомнив, видимо, слова чернокнижника. — Да и вдруг действительно скажут после службы что-то важное? Так что пойдем, но только что бы ни случилось, не выдай себя. Альвион кивнул, закусив губу, все еще обеспокоенный странной проницательностью мага и чувствуя тупую боль в груди от того, чему он должен был стать немым и безучастным свидетелем. В высокие золотые двери огромного зала для церемоний они проскользнули с последними ударами гулкого гонга. Амети указал следопыту на шеренгу коленопреклоненных рабов у самой двери, а сам устремился вперед, чтобы занять свое место среди младших жрецов. Пока утихали все разговоры и шарканье ног, а из дальних дверей медленно появлялась торжественная процессия высших жрецов, Альвион успел украдкой оглядеть зал, в котором прежде не приходилось бывать никому из дунэдайн — кроме как, вероятно, в качестве жертвы: слухи об этом ходили еще со времен первой войны между Полуденным царством и Умбаром. Огромное помещение длиной в полсотни с лишним шагов, шириной и высотой шагов в двадцать пять было утоплено в гору на большую часть своей высоты. Окон здесь не оказалось, весь зал освещали многочисленные масляные светильники, свисавшие с потолка на длинных золоченых цепях, и свечи на огромных ветвистых, тоже золоченых, подсвечниках, стоящих возле стен. Сами стены, выложенные гладко отполированными плитами вулканического стекла, казались зеркалом, в котором явственно отражалось все помещение храма, только намного темнее и сумрачней: обсидиан словно гасил сияние светильников, затоплявшее зал, и поглощал блеск золота, в изобилии украшавшего помещение. Тем временем торжественное шествие целиком миновало золотые двери и остановилось возле дальней стены, на которой красовалось огромное золотое изображение священного скарабея, окруженное сиянием, набранным из драгоценных камней. В этот момент раздался голос кого-то из высших жрецов, и следопыт вздрогнул от неожиданности: — Ныне настала пора поклониться Тебе, о дарующий благодать жизни! При этих словах рабы простерлись на полу, а жрецы дружно опустились на колени. Началась служба, но Альвион ничего не видел, кроме истертых плит пола, на которых лежал. Пол был довольно прохладный. Песнопения и молитвы к движителю светил продолжались довольно долго, и следопыта потянуло бы в сон, не чувствуй он нарастающего напряжения, сжимавшего горло. По невидимому знаку жрецы поднялись с колен, а рабы — с пола. Со своего места Альвион хорошо видел всю сцену: верховных жрецов, окруживших золотой куб непонятного назначения высотой им по пояс. — Теперь же воздадим Тебе, чем можем, за благодеяния Твои! — раздался громкий торжественный голос, дальние двери снова отворились, и оттуда вышла еще одна процессия: воины в красных одеждах, расшитых золотыми изображениями скарабея окружали невысокую фигуру, укрытую глухим черным покрывалом. Подойдя к жрецам, воины расступились, и человек под покрывалом приблизился к кубу. — Пусть ныне да узрит всякая тварь ту драгоценность, что ныне приносим Тебе в жертву! — и с этими словами жрец сорвал покрывало, и с замиранием сердца Альвион увидел, что это девушка-харадримка не старше лет двадцати, одетая в платье из негнущейся золотой парчи, усыпанной драгоценными камнями. Ее длинные черные волосы были заплетены во множество косичек. На какое-то мгновение она обратила лицо к залу, и Альву показалось, что сейчас она позовет на помощь: столько смертного страха было во взгляде огромных агатовых глаз. Но жрец прикоснулся к ее плечу, и она медленно поднялась по ступенькам и сама легла на золотой алтарь, подставив под удар тонкую смуглую шею. Альвион вздрогнул: все его тело напряглось, словно пытаясь разорвать незримую цепь. Ударили в гонг, и следопыту показалось, что зал, золото и светильники закачались вокруг него, превращаясь в ночной лес и кровавые отблески костра. — Да свершится! — и в накрывшей его тьме Альвион увидел словно при вспышке молнии мертвенный блеск широкого лезвия. Тут от переполнявших его ужаса и безысходной тоски жертвы он словно ослеп и оглох. Амети, стоявший где-то впереди, содрогнулся: немая ярость нумэнорца ледяной иглой пронзила его затылок. ...Когда Альвион пришел в себя, тело девушки уже унесли. На золотом алтаре, запятнанном ярко-красными потеками, осталось лежать кровавым комом еще живое и трепещущее сердце. Жрец с обагренными по локоть руками поднял сердце по направлению к золотому скарабею: — Прими же! Потом он положил сердце на поданное ему золотое блюдо, которое унесли в дальнюю дверь. Жертвоприношение закончилось, но служба еще продолжалась. Альвион стоял будто в бреду, чувствуя, как по всему телу пробегает крупная дрожь. Он никак не мог справиться с собой: ему чудились дикие гортанные звуки чужой песни, стук древков по обтянутым кожей щитам, треск горящих сосновых веток и топот босых ног по утоптанной земле. Гонг ударил снова. По шеренгам жрецов и рабов пробежало оживление: это был конец службы. Но тут вперед от алтаря шагнул один из высших жрецов, воздев руки: — Внемлите! Ныне Хамул Дхарин послал своих воинов, дабы преградить вход в обитель. Хотя чтим мы нашего правителя, но сей поступок — недостоин правды короля и свершен против права Сына Зари. Посему в обители объявляется осадное положение — покуда Верховный Святитель, что ныне внимает Совершенному, не явится нам, и не отменит либо не подтвердит сие. Нет нужды облаченным в красное склонять голову перед владыкой юга, ибо запасов наших и воды хватит на год с лишним, а самая долгая осада, которой когда-либо подвергался храм, длилась девять лун. И единственное, чего не достает храму — это достаточного количества жертв. Посему помыслите: нет ли в сердцах ваших благочестивого рвения взойти на алтарь Скарабея? Жребий будет определять счастливца среди младших жрецов через две луны, когда кончатся прочие жертвы. После этих слов на некоторое время воцарилось мертвое молчание. И лишь после того, как старшие жрецы вышли в дальнюю дверь, начали расходится младшие жрецы. Альвион последовал за бледным Амети.