Лэртхин

      Но Элданиру так и не суждено узнать загадочные подробности жизни придворных менестрелей: из Галиона невозможно было вытянуть ни слова. Чернокудрый мессер снял котелок с огня и поставил на замасленную салфетку на столе. Затем достал с полочки над очагом две глубокие глиняные тарелки и большой деревянной ложкой распределил на двоих скромный ужин. Только усевшись за стол, Элданир сразу же намекнул другу, чтобы тот рассказал ему о сегодняшних странствиях. Но время было позднее, огонь так приятно согревал усталое тело, что вовсе не хотелось за столом говорить о неприятном. Галион пообещал Элданиру, что, как только придет в себя, пренепременно расскажет ему все в ярчайших подробностях. Элданир, молча кивнув головой, согласился, но, конечно, не удержался от того, чтобы завести дружескую беседу. Кажется ведь порой, что друга любимого не видел добрую сотню лет, хотя только лишь вчера с ним распрощался... Какой радостью, каким блаженством полнится сердце, как оно нетерпеливо бьется, предвосхищая час свидания! Ах, если бы, поистине, каждый мог в худую минуту видеть подле себя доброго друга... тогда бы и печалиться было не о чем.       А впрочем, наши господа уже успели насладиться куриным рагу, а Галион откупорил новую бутылку белого вина.        - Это откуда же у тебя такие роскошества? – рассмеялся менестрель.        - Нет, друг, не роскошь и вовсе. Во славу нашего благодетеля, хе-хе!        - Благодетель не обрадовался бы такому... И много у тебя еще?        - Достаточно. Опробуешь?        - Нет. Мне на сегодняшний вечер необходим трезвый разум.        - Трезвый разум, – Галион весело подмигнул.       Элданир поднял с постели свою лютню, к грифу которой привязаны были веселые цветные ленточки, взял со стола книгу с нотами и, устроившись поудобнее, принялся за игру. Играл он эту пьесу впервые, а потому то и дело хмурился и подбирал удобное расположение пальцев. Галион с кружкой в руке на минуту застыл, прислушиваясь к аккордам. На его лице было заметное недоумение.        - Это еще что? – с подозрением удивился он.        - Это, как говорится, нынешнее искусство! Знаешь, а мне ведь нравится. Такая незатейливая мелодия! – Он начал напевать. – Как будто бы такая наивность...        - Ага-ага. А еще совсем небольшая фантазия на гармонии.        - Да ты что же? Неужто совсем не слышишь? Вот если сюда добавить еще и кварту, то от гармонии задрожит сердце.        - Вот как? А автор кто?        - Какой-то Линдсвелл, кто ж его знает. Линдсвелл-Линдсвелл... Да, я кажется за всю свою жизнь встречал очень мало действительно славных менестрелей.        - Конечно, а остальные пресыщаются плодами своего унижения перед господами, – опрокинув кружку, заключил Галион. – А теперь пришло время рассказать все. От начала и до конца.       Элданир отложил в сторону нотную книгу, собрал со стола необходимые бумаги, законченные и незаконченные копии, и отправил туда же, в книгу. Почерк, которым были они переписаны, отличался большой свободой и неброской, простой и изящной, красотой... Затем он одной рукой сдвинул все остальное, закупорил изящную стеклянную чернильницу и сложил перья в бархатный футляр. Наконец, когда место освободилось, присел на высокий стул и, подперев щеку рукой, приготовился слушать.       Галион рассказал ему все с самого начала: разве что, забыл упомянуть о созерцании витражей. История Лэртхина, бедного молодого юноши, очень тронула его, и Элданир, приметив его тревогу, слушал внимательно и тем временем размышлял. Если поначалу поведение Лэртхина казалось ему нелепым и неоправданным, то потом он поистине проникся к нему сочувствием, неподдельным сожалением, и невольно начал осуждать сэра Дэйрана.        - А какой он из себя, этот господин Дэйран? Наверное, высокомерный и надутый вельможа, каких сейчас каждый третий?        - Да, ты, впрочем, прав. Только уж очень он... выхоленный и щеголеватый, вот что. Усы носит закрученными и ухоженными, а волосы уложены по последней моде, – Галион очертил рукой вокруг головы. – А вот уста у него... точно как у человека, пренасытившегося гнусными страстями, вот что!        - Да, неприятный образ, ничего не скажешь...        - А еще Лэртхин-то... меня ведь с ним перепутал, да!        - И что же, похож он на тебя?        - Ну, – заулыбался Галион, – может быть, по отдаленным признакам можно вычислить сходство. Только вот что: Лэртхин знал его еще в молодости, а сейчас его возраст уже к четвертому десятку клонится... Да, парень давненько его не видел!       Элданир призадумался и посмотрел в окно, по которому то и дело пробегали дождевые следы-дорожки.        - И тогда... мы непременно должны что-то предпринять, верно?        - Да. Я уже пообещал Лэртхину, что обязательно вернусь и вызволю его из этого пленения. Только вот... честно признаться, я даже не знаю, как это сделать... Придется снова устраивать маскарад. Так ведь, господин менестрель?        - Конечно, Дэйран ведь никогда не видел меня в лицо, верно? А кого когда удивлял менестрель, странствующий по дорогам? – Здесь Элданир загадочно улыбнулся.        - А это замечательная мысль, – поддержал его Галион. – Выходит, ты решил под видом бродячего менестреля пробраться в замок Дэйрана... но там, что же, какую помощь мы сумеем оказать бедному Лэртхину? А если вывести его в сад, где буду ждать я, с лошадьми и дорожным плащом?        - А куда поедем дальше – решим сразу, ибо неизвестно, какая опасность может нас подстерегать! – заключил Элданир.        - Итак, выходит, что Лэртхин спасен. Но имей в виду: за ним следят глаз да глаз, и не исключено, что тебе придется провести не самую приятную беседу с Дэйраном...        - И тут-то наш замысел, верно? Почему бы мне не попробовать воплотить его здесь, с этим гордым лордом?       Галион рассмеялся.        - Бродячий менестрель, вдохновленный всеобъемлющей любовью к людям – это просто очаровательно! Но имей в виду снова, что не всякому по нраву такие глубокие разговоры и Дэйран может выкинуть что-нибудь... по этому поводу. Так что прежде всего бедный юноша, а потом уже и все остальное.        - Хорошо, пусть так и будет. Завтра утром пойдем за лошадьми. У тебя есть хоть какие-то деньги?        - Увы, – пожал плечами Галион, – совсем ничего нет. Все, что было, кажется... кажется, осталось у Дэйрана. Уж не знаю, зачем они ему так понадобились, но меня это мало интересует. Будь что будет!        - Да, кажется, у меня осталось что-то. Завтра я должен отнести переписанные ноты господину Бэкхему и взять новые. Думаю, хоть что-то он мне должен заплатить... А вообще знаешь, помимо нот у меня еще кое-что почти готово. Какая-то не особо примечательная повестушка, запрещенная к печати. Осталось совсем немного – сейчас возьмусь...        - Только не следует сидеть до утра. Думаю, и без твоей повести попробуем найти деньги на лошадей. Тогда надо не забыть прихватить мешок с едой.        - Да, ржаной хлеб, ячменные лепешки, лук и какой-то старый эль – все к твоим услугам в погребе. Только овощей советую не брать, а вот воды наберем завтра – благо дождь идет...        - И сомневаюсь, что к утру он кончится.        - Как жаль, что в такое время приходится держать столь далекий путь! Плащи наши не столь хороши и тотчас промокнут... Придется останавливаться по дороге, а денег у нас, надо сказать, не так много!        - Непременно что-нибудь изобретем.        - Всегда-то мы так думаем!       Пока Галион продолжал собирать дорожный холщовый мешок (кстати говоря, с хорошими заплатами), складывая туда провиант, Элданир принялся за переписывание книги. Его перо легко и быстро, как будто бы в полете вдохновения, чертало на сером пергаменте. Так ладно сочеталось поскрипывание перышка с треском огня в очаге, что стоило только чуть прислушаться, и они будто творили в созвучии... Час, два – пролетели мгновенно. И вот – копия завершена, и самое время отходить на покой до завтрашнего нелегкого дня.       Убрав со стола и погасив свет, господа мгновенно заснули.       Галион имел обыкновение спать сидя, объясняя это чрезвычайной пользой для осанки и необыкновенным удобством. Поэтому изголовье его дерявянной кровати представляло собой сложенные в горку, в некоторых местах дырявые соломенные тюфяки и тряпки. Это нагромождение и помогало ему оставаться в полусидячем положении. Лишь только за окошком посветлело небо и забрезжил новый рассвет, Галион поднялся с постели, тихонько пробрался к двери, поднял с пола деревянный ушат и так же тихо, изо всех сил стараясь не скрипеть досками, вышел на улицу. Было прохладно: цепкий промозглый воздух, такой резкий и неприятный, заставлял невольно ежиться. Хотелось вернуться домой, в тепло, но мысль о предстоящем походе отрезвляла лучше любого утреннего ветра. Галион стоял, усиленно растирая руки, и вглядывался в даль; ледяной воздух снял последние остатки сна. Он неторопливым шагом направился к бочке, стоявшей на краю улицы, через два дома, и набрал полный ушат дождевой воды.       Элданир сразу вскочил с постели, услышав скрип половых досок в сенях. Он, наспех набросив накидку, распахнул дверь. Утерев лицо, Галион поставил ушат прямо посреди комнаты и достал с полки хлопковое полотенце.        - Плескаться будем здесь. Не до банной сейчас.       Наскоро умывшись, господа принялись одеваться.       Элданир, надо сказать, не имел богатой одежды, а поэтому пришлось удовольствоваться льняной камизой с высоким воротом и длинной темно-малиновой коттой, почти до колен, малиновыми, только чуть светлее, чулками и простыми деревянными башмаками; на голове – бессменный алый берет с пером, а за плечом – драгоценный инструмент, и, кажется, он вполне походил в своем одеянии на простого странствующего менестреля. Конечно, утро было промозглое и весь день обещал идти дождь, поэтому он накинул коричневый суконный плащ с капюшоном. Галион же, как и всегда, с некоторой гордостью щеголял в своем рыцарском одеянии (которое, кстати сказать, Элданир не очень жаловал, называя его в шутку «чересчур вычурным и отнюдь не являющим образец целомудрия») и таком же суконном плаще, только черном, прибереженном на всякий случай.       Вышли они многим позже рассвета и сразу направились к центру города – узнать, где можно взять лошадей. Узкими улочками, такими тесными, то уютными, то грязными и неприятными, они держали путь к площади. Город был построен на холме: часто дорога то поднималась вверх, то спускалась. Кладка была шероховатой и неровной, часто грубо обтесанные камни выступали из общего рисунка. Но тем не менее, город был каменный, а тогда это ценилось немало. По мере приближения к центру улицы становились все чище и опрятнее, а в окнах – не бычий пузырь, и не постылая слюда, а настоящее стекло... Сложенные из камня, с золочеными ставнями, эти поистине великолепные здания становились предметом восхищения многих горожан. Там, вероятно, живут зажиточные бюргеры, а то и знатные господа. Они-то знали, как уберечь себя от посторонних глаз: почти все окна были занавешены, а в некоторых и стекла были матовые. А что же касается цветных витражных окошек, то тут и говорить нечего – перед глазами искрились и всеми красками играли пестрые стеклышки! Фасады этих домов были столь интересны и разнообразны: то портики и аркады из стрельчатых арок (некоторые из них упирались прямо в землю, а иные устанавливались на особых устоях), то барельефы над дверью (или аркой, служившей входом), изображавшие сцены из жизни почитаемых героев. Некоторые, особенно знатные и высокого положения жители, могли запечатлеть в барельефах и цветных витражах историю своего славного рода. Любопытно было разглядывать подобные изображения: по ним легко читать, точно по книге – настолько искусно они создавались. Некоторые дома венчали башенки, украшенные богатой лепниной, шатрами и шпилями, а в углах иных фасадов примостились и другие – будто выступающие из стен, с высокими стрельчатыми окошками.       Городская площадь была невелика. Прямо по центру возвышалась башня ратуши: с золоченым шпилем и гербом, а на нем - неизменный символ города – почтенный господин с развернутым свитком в руке и поднятым перстом. То был основатель города: достославный князь Этхам, бежавший некогда от преследований собственного народа. Здесь он и создал первые укрепления для защиты от набегов. Так, по мнению некоторых, и возник этот город.       Как говорили многие, создание города, было ознаменовано благословением свыше: светлые лучи ниспали на землю посреди весенней грозы, указав на то самое место, где возвысилась крепость, а из леса явилась белая, точно лунный свет, дева и, веселая, смеясь и улыбаясь, поведала старому королю о том, как славен будет город, воздвигнутый здесь, и как наконец придет конец его скитаниям.       Раннее утро – а город уже шумел и гудел на все лады. Пестрота одеяний: богатых и скромных, громкие крики, заливистый лай собак, стук молотков (то каменщики трудились над совершенствованием здания ратуши), скрип рабочих телег и оглушительные голоса уличных зазывал и глашатаев сливались во что-то невообразимое для слуха и в то же время – нечто... успокаивающее. Все, мол, как обычно: как было прежде и как будет всегда.       Сама ратуша была недостроена: вовсю шла работа над западным контрфорсом (вся западная часть скрывалась в строительных лесах). Сложили ее из темного камня, с изящными стеклами — только прозрачными, не витражными. Зато фасад ее был богато украшен лепниной и роскошными барельефами: здесь и история города, и страны, и сцены из жизни богатых горожан – в пышных одеяниях господа, а дамы – как и обыкновенно – в неприлично высоких головных уборах. Все они казались нарочно приукрашенными и вычурными – но рассматривать их было увлекательно. Несколько зевак так и стояли перед ратушей, задрав головы, в то время как рабочие усердно трудились на совершенствованием здания. Но самым удивительным здесь были астрономические часы с крупным белым циферблатом в золоченой раме, подле которого примостились маленькие фигурки четырех людей в цветных одеждах с различными атрибутами, присущими их профессиям: ученого, каменщика, музыканта (а вместе с тем и поэта) и звездочета.       Конюшенный двор находился прямо на одной из улиц, ведущей к площади: единственная улица в городе, бывшая достаточно широкой. Она шла прямо, не извиваясь и не ветляя, и завершалась с одной стороны многолюдной площадью, а с другой - небольшим полукруглым зданием с широкими арочными проходами на фасаде; туда и лежал путь наших господ. На улице не теряли своей выгоды торговцы: она была шумная, занятая; пестрели разноцветные навесы лавок, такая буря криков, смеха, причитаний будто воплощалась в особой музыке: визгливой и суетливой. Здесь вовсю шла торговля тканями: сукно, шелка, бархат и парча, сатин, кисея и, конечно же, необыкновенного качества батист из северных областей. А какие ажурные воротнички лежали поодаль, какие воздушные, подобные перистым облакам кружева покоились в лавках!.. То была ярмарка, весенняя ярмарка, каждый год проходившая в городе, куда съезжались представители лучших гильдий и ремесленных цехов страны. Трудно было, разумеется, пройти мимо подобного изящества, не задержавшись хотя бы на чуть-чуть, но времени оставалось немного, а судьба Лэртхина могла решиться в считанные мгновения.        - Вот, кажется, и те самые конюшни, – Галион указал рукою на каменное здание. Взять здесь лошадь оказалось совсем недорого. Оставив достопочтенному хозяину два мешочка серебряных монет, господа взяли двух замечательных лошадей: соловую и рыжую. Сбруя на них была совсем простой и местами изрядно истертой. Итак, они, забравшись в седла, направились прямиком к площади. По дороге всё-таки попридержали поводья, проезжая мимо ярмарочных лавок.        - Вот кабы у меня была дама, - таинственно улыбаясь, сказал Галион, - я б ей, кажется, все здесь скупил! Ты погляди, какие башмачки из атласа, а?       Элданир молча кивнул, глядя в сторону башмачков.        - Но увы, у меня ее нет!..       Выехав на многолюдную площадь, к тому времени еще больше наводнившуюся народом, господа направились к западу - к главным городским воротам. Они не были ни гостями, ни торговцами, а потому и пошлины с них спрашивать не стали. А что касается пошлины на хорошую дорогу - то трудно было назвать эту дорогу приличной, поэтому и господа ехали по ней совершенно свободно.       Утро уже было в самом разгаре: но солнце, только поднявшись над горизонтом, сразу же закуталось в теплые тучки. Точно так какой-нибудь ленивый сударь, разбуженный ранними криками петухов, спешит поскорее укрыться в пуховое одеяло, дабы продолжить внимать сладостным снам. Погода наших господ встречала хмурая и неприветливая.       Дорога и вовсе пустовала: ни одного крестьянина, ни торговца. Хотя она и казалась не лучшей (такие дороги в народе часто звали "задворками"; обыкновенно их избегали купцы и торговцы) и пролегала с противоположной стороны от центральной, ведущей к городу, на востоке, странно было видеть ее безлюдной.       Невеселый перестук копыт вскоре заглушил сильный ливень. Элданир надвинул на лицо капюшон и поморщился: так мерзко холодила кожу насквозь промокшая ткань. При дождливой погоде шерстяной плащ - сомнительный помощник.        - Кажется, ехать мы будем до поздней ночи? - заговорил менестрель.        - Не думаю. В сумерках наверняка доберемся. – И Галион попытался изобразить на лице улыбку. – Честно признаться, только два часа прошло, а я бы не отказался перекусить. Кажется, там есть лепешки и луковые кольца...        - ...но погода немного не располагает к привалу, тебе не кажется? В конце концов, встретится нам какая-нибудь славная деревенька: там и переночуем.        - Самонадеянно, мессер! Я бы не стал рассчитывать на их гостеприимство. Навряд ли нам обрадуются, да еще и в такой дурной день.        - Да чтобы менестрелю - и не обрадовались? - Элданир указал на драгоценную лютню, спрятанную под плащом.        - А с чего бы это? Особенно тебе - с твоей высокой лирикой. Нет, это не по ним.       Элданир только пожал плечами в ответ.       Путь был необычайно долог и скучен, даже досада пробирала - такими тяжелыми и гнетущими казались бесчисленные шаги. Погода испортилась еще больше: собиралась гроза.       С обеих сторон дорогу окаймлял лес - такой же потускневший, как и серое небо. Искать там укрытия, конечно, было небезопасно, но ехать по открытой дороге в такую бурю казалось еще большим безумием. Что могло произойти - одному Богу известно - но в сердце поселялся жуткий трепет при едином лишь упоминании о подобном пути. Ветер остервенело трепал полы шерстяных плащей, а одежда не спасала ни от пронзающего холода, ни от хлесткого ливня. Дрожа и кутаясь в предательские плащи, господа уговорились спрятаться в лесу и сошли с коней.        - Вот уж веселье выдалось, – угрюмо проговорил Элданир. – И ни одной души кругом!        - Эх, радуйся, дружище, – мрачно усмехнулся Галион, – говорят, что в этих лесах разгуливают вольные ребята...        - Разбойники? – Элданир повернулся и ответил ему насмешливой улыбкой. – Кажется, мы не везем бочек с золотом.        - Вот и посмотрим, как все обернется в подобном случае... одна надежда – вдруг они окажутся ценителями изящных искусств?       Элданир вновь обернулся и с улыбкой приложил палец к губам.       Ведя несколько беспокойных лошадей в поводу, господа медленно пробирались через лес, ища какого-нибудь укромного местечка – переждать грозу. А потом, как они порешили, отправиться дальше, лесными тропами, или попытаться выбраться на дорогу.       В лесу ливень был вовсе не тот, что на пыльной дороге. Здесь природа долго и с нетерпением ждала его благости. Молодая листва упивалась свежестью и прохладой щедрых потоков, а в воздухе стоял волшебный аромат цветущих деревьев: сладкой липы и душистой черемухи.       В лесу, несмотря на мрачные тучи, собравшиеся на небесах, было светло, но туманно. Все окуталось дымкой, подобно тончайшей кисейной ткани. Зелень все так же, как и прежде, дышала своей свежестью.       Вскоре показался толстый ствол поваленного дуба. Дерево было немолодо, но свалено, вероятно, недавней грозой. Корень его, безжалостно выдранный из земли, послужил бы славным убежищем: внутри его было небольшое углубление - укромное и уютное местечко, как раз то, что было необходимо, а сами переплетенные корни, подобные навесу, надежно укрывали от дождя. Убежище действительно было замечательное: там с легкостью могли бы уместиться два человека. Элданир достал из холщовой походной сумки, привязанной к луке седла, старое тряпье и устлал им грязную влажную землю в убежище. Тем временем, Галион отвел коней в сторону – в поисках надежного укрытия он набрел на место, где несколько березовых стволов стояли, тесно прижавшись друг к другу. А наверху сплетались их ветви, точно полог. Так, привязав поводья к одному стволу, Галион оставил лошадей здесь.        - Забирайся скорее, – окликнул его Элданир. Лошади оказались в нескольких ярдах от путников.       Галион, облегченно улыбнувшись, пристроился рядом с Элданиром на холщовой подстилке.        - Теперь-то можно было б вздохнуть спокойно... Если б не он, да...        - Мне почему-то страшно об этом думать. Всю ночь меня тревожили горячечные, беспокойные мысли... Знаешь, что-то не то в этом деле.        - Еще несколько часов, и Лэртхин будет свободен: я тебя уверяю...       Но не успел Галион произнести последнее слово, как сзади, из кустов, послышался подозрительный шорох.        - Это что еще такое?! — встрепенулся Галион. Лошадей на месте не было. — Вот и дождались!       Он мгновенно вскочил на ноги и помчался к укрытию. Повод попросту был отвязан: лошади исчезли вместе с поклажей.       Галион принялся искать вокруг, в густо растущей весенней зелени; благо, земля была сырая, и в ней остались следы лошадиных копыт. Но не успел Галион раздвинуть пышные ветви невысокого орешника, разросшегося поодаль, как до его слуха донеслись незнакомые голоса. Взору сквозь сплетенные ветви предстала небольшая лесная поляна: где по земле расстилались древесные корни, закутанные в мох, стояло двое мужчин в нелепых и грязных одеждах. Вероятно, их одеяние было краденным: уж слишком резало глаз безумное сочетание цветов. Обернувшись, один из них бросил взгляд на Галиона, и рука его поднялась будто в приветственном жесте.       Но лишь только Галион подался вперед, как его мгновенно оглушил удар плашмя тяжелой деревянной рукоятью. Казалось, последним, что он сумел разглядеть, обернувшись, было удивительно... необычайно знакомое лицо... быть может...