Майский поцелуй.

Мне был необходим глоток свежего воздуха. То есть мне требовалось мнение другой стороны. Я должна была разобраться и сделать собственные выводы. И тогда я отправилась к Андрюшке. Я шла по улице и смотрела на почти одинаковые, стандартные дома, на асфальт, раскатанный машинами, на спешащих по своим делам людей и думала: «А ведь Леха прав! Тысячу раз прав!» Ну, зачем, спрашивается, обычному человеку изыски архитектуры, если у него нет квартиры, самой примитивной: стены, потолок, окна, двери. Сначала надо всем дать возможность получить необходимое, а потом уже рассуждать о высоком. Вот с такими мыслями я и ворвалась к моему другу художнику Андрею, учившемуся в художественном лицее. Андрюха встретил меня на пороге, как обычно, весь перемазанный краской, буркнул невнятно «проходи». Я вошла в его комнату, давно превратившуюся в некое подобие студии. На полу, подоконнике, длинных стеллажах – повсюду громоздились листы ватмана, рулоны, стопки, наброски, этюды, посреди комнаты стоял подрамник с натянутым холстом, на стене – зеркало. Холст был завешен тряпкой. – Работаешь? – несмело спросила я. – Угу… – Что там у тебя, если не секрет? – Автопортрет. –Андрей был немногословен. Я попала в другой мир, здесь все и вся существовало по своим законам, абсолютно отличным от законов Лехиного мира. Я поняла, что все мои попытки разговорить Андрея о сущности искусства бессмысленны. Он им живет. Я осторожно уселась на краешек одинокого стула. – Как дела? – спросила. Он помахал рукой в воздухе, что, видимо, означало: пятьдесят на пятьдесят. – Можно я посмотрю, как ты работаешь? Андрей засопел, на лице читалось напряжение. Ясно, я мешаю. Я поднялась со стула: – Извини… И тогда Андрейка неожиданно выдал: – Ты что, торопишься? С ним всегда так, он неожиданный. – Нет, не тороплюсь. – Ну так куда же ты бежишь? – Да, в общем, никуда. Он рассмеялся: – Ты странная сегодня. – Только сегодня? – А тебе хочется всегда быть странной? За что я люблю Андрюшку, так это за то, что мы с ним на одной волне. Можем молчать или болтать ни о чем, при этом прекрасно понимая друг друга. – Мне хочется быть особенной! – Вот как? – Он внимательно посмотрел на меня, подошел, бесцеремонно положил ладони на мою голову, покрутил. Я и не думала сопротивляться. Даже забавно, что он еще придумает? – Можешь попозировать мне? – спросил он, опуская руки. Я задохнулась от удовольствия: – Это потому, что я особенная? – М-м, скажем так, есть у меня одна мысль… – Ты напишешь мой портрет? – допытывалась я. – Может быть… – Ладно, когда начнем? – Да прямо сейчас и начнем. Он усадил меня все на тот же стул, отодвинул подрамник, сел напротив и принялся быстро черкать в альбоме. Я сидела смирно, только изо всех сил тянула шею и втягивала щеки, потому что видела свое отражение в зеркале. – Ты чего рожи корчишь?! – возмутился Андрей. Я застыла. – Слушай, ты как-нибудь расслабься, что ли, а то похожа на гипсовый бюст. Вечно он всем недоволен! А я так старалась! – Вот, теперь в тебе возникла искра жизни, – пошутил Андрей. Я скосила глаза на его набросок. Он быстро прикрыл его рукой. – Не люблю, когда подглядывают, ты же знаешь. Я вздохнула, поерзала, не очень-то удобно сидеть неподвижно на жестком стуле. Но я терпела. Чего не сделаешь ради искусства! Меня еще никто никогда не рисовал. На самом деле у меня и знакомых художников – один Андрей. Познакомились мы случайно. Как-то, еще осенью, мы с девчонками забрели в Дом художника, что на Крымском Валу. Там как раз проводилась выставка творческих работ молодых художников. Я остановилась у конкурсных работ преподавателей и выпускников МАХЛа (Московского академического художественного лицея). Там были такие странные картины. Особенно мне запомнилась одна – мужик в дубленке и шапке стоит у лотка с разными поделками: картинки в рамочках, керамика, и здесь же на подставке медали «За отвагу», «За взятие Берлина»… Меня почему-то поразили эти медали, очень точно выписанные, казалось, протяни руку – и прикоснешься. А у мужика, продавца, взгляд такой равнодушный, скучающий. Видимо, я очень долго смотрела на картину. И не заметила, как ко мне подошли. – Привет, – услышала я и вздрогнула от неожиданности. Оглянулась. Два парня, примерно моего возраста или чуть старше, лет по шестнадцать. Один повыше, худощавый, глаза серые, насмешливые, короткие светлые волосы ежиком, второй – пониже, темноволосый, густая челка падает на глаза. – Зацепило? – Худощавый кивнул в сторону картины. Я не люблю, когда ко мне так обращаются, поэтому, придав голосу всю холодность, на которую была способна, ответила: – Молодые люди, научитесь разговаривать, а потом обращайтесь, – и отвернулась. Послышался смешок: – Гордая. Я фыркнула. Надо же, а еще на выставку пришли! Пускают всяких! – Барышня, приносим свои глубочайшие извинения за то, что отрываем вас от созерцания сего высокохудожественного полотна! Не соблаговолите ли обернуться, чтоб познакомиться с его автором. – Голос звучал насмешливо. Меня прямо обожгло! Вот тебе раз! Это же художники! Как я сразу не догадалась! Я обернулась. Светловолосый и его товарищ улыбались. Не обиделись? – Это вы? Ты написал? – смущенно спросила я у светловолосого. – Нет, автор – вот. – И он хлопнул товарища по плечу. Я перевела взгляд на второго художника и замерла. Он тряхнул головой, челка взлетела, и я увидела его глаза, темные, с искоркой на радужках, и тень от ресниц на щеках… – Вам понравилось? – спросил он. – Знаете, как-то неожиданно, – быстро взяв себя руки, призналась я. – Вокруг натюрморты, этюды, пейзажи, и вдруг – эта картина. Мне кажется, она очень талантливо написана, – придав голосу солидности, похвалила я. Светловолосый снова усмехнулся. – Интересуешься живописью? – спросил он. Я солидно кивнула. – О, как это приятно, – воодушевился светловолосый, – может, и о моих работах что-нибудь скажешь? – Ну, я не такой уж знаток. – На самом деле я просто струхнула, одно дело разговаривать с дилетантами, и совсем другое – с профессионалами. Да они в два счета раскусят меня! – Молодец. – Светловолосый удовлетворенно кивнул. – А то я уж подумал, ты одна из этих. – Он покрутил в воздухе пальцами. –Андрей. – Он протянул мне руку. Я с удовольствием пожала ее. – Даша. – Максим, – представился автор понравившейся мне картины. Мы тоже обменялись рукопожатиями. Потом поболтали немного, художники рассказали о себе, я – немного о себе. Нашли девчонок, я и их познакомила. Андрей оказался веселым и вполне компанейским парнем. А Максим, тот больше молчал и скоро простился, у него были какие-то дела. Андрей остался с нами. Мы и в кафе посидели, и погуляли, и телефонами обменялись. С тех пор подружились. Сначала я даже думала, что нравлюсь ему, но ошиблась. Точнее, я ему нравилась, но просто как человек, как друг. Оказалось, что и живем мы в одном районе, от моего до его дома вполне можно дойти пешком. Мне нравилось иногда приходить к нему, я могла часами просиживать в его комнате, слушать его байки или просто наблюдать, как он работает. Если у него было настроение, конечно. А было оно у него не всегда. Он честно предупреждал меня: я не в настроении. И я не обижалась. Мне очень хотелось, чтоб Андрюшка нарисовал меня. Но он никогда не предлагал ему позировать. И вот я дождалась и поэтому страшно гордилась собой. Быть музой художника – в этом что-то есть. Еще неизвестно, кем был бы Сальвадор Дали без своей Галлы! Я размечталась. И забыла о неудобном стуле и напряженной спине. Между тем Андрейка закончил делать наброски. – А ты молодец, – похвалил он. Я была счастлива! В тот день мы договорились о времени следующего сеанса. Я ждала с нетерпением, когда же Андрюшка приступит к настоящей работе. После первого сеанса Андрюха стал часто приглашать меня. И я бежала к нему, отбросив другие дела. Все, кроме Лехи, конечно. И вот наконец он усадил меня спиной к зеркалу, установил подрамник с холстом и принялся за работу. Иногда он вступал со мной в беседу. Говорил, что так он помогает мне оживить лицо. Однажды я спросила, что он думает об искусстве. – Искусство? – Вадик наморщил лоб. – Да ничего я не думаю. И слово-то какое дебильное. Искусство – искус или искусственный? Ненастоящий, что ли? А может, греховный? Нет, не нравится! Его рассуждения озадачили меня. – А как же ты называешь то, чем занимаешься? – То, чем я занимаюсь, – есть творческий процесс. – В его голосе появились менторские нотки. – Способность к творчеству – это то, чем бог наделил человека, когда сотворил его по образу и подобию своему. Так что человек, он как бы соучастник, со-творец. – Ого! – восхитилась я. – Высоко метишь! – А иначе нет смысла, – отозвался он. – Ну да, может быть… Теория Андрея радикально отличалась от Лехиной. А чего я ожидала? Закончив работу, Андрей, как обычно, набрасывал на полотно тряпку и выпроваживал меня до следующего сеанса. Смотреть на неоконченную картину категорически запрещалось. Я изнывала от нетерпения, но помалкивала. Я же знаю, как трепетно относится Андрей к своей работе. Люди искусства – они особенные. Как-то я спросила его о Максиме. – Макс? Да все нормально. Классный он парень, я тебе скажу. – Он мне тоже понравился, – призналась я. – У тебя же вроде есть кто-то? – Ну да… Я не в том смысле, просто понравился. – Я поймала себя на мысли, как будто оправдывалась. – Кстати, пока не забыл, у нас скоро выставка, придешь? – Так ты к выставке портрет готовишь? – с замиранием сердца спросила я. – Угу… Конечно, я пришла на выставку. Андрей встретил меня у входа, проводил в зал. Там было довольно много народу. Как я догадалась, студенты и их друзья и родственники, ну и преподаватели, конечно. Андрей нашел Макса и попросил его за мной присмотреть, а сам куда-то смылся. Я почему-то смутилась, не знала, куда деть руки.Максим, кажется, тоже чувствовал себя не совсем уверенно. Мы бродили по залу, рассматривая творческие работы, Макс рассказывал о художниках, я слушала. Потом вспомнила: – Макс, где картины Андрея? – Идем, – сказал он. Портрет висел не совсем удачно, на него падала тень, и он казался темным, почти черным, наверное, поэтому я не нашла его сразу. Он был похож! Удивительно, потрясающе, мне даже стало страшно. Андрею удалось все, он ухитрился перенести на холст то неуловимое нечто, что присуще только мне. Но! Глаза! Вроде бы мои, карие, но что-то в них настораживало. Я долго вглядывалась, не понимая. И вдруг вспомнила! Зеркало! Андрей, скотина, он! С портрета на меня смотрела я, но взглядом Андрея! Макс молчал. Я тоже. – Он хотел написать автопортрет, – наконец произнес Максим. – У него получилось. – Я даже не знала, злиться мне или смеяться. А Максим сказал: – Ты очень красивая… – и вздохнул. Я покосилась на него, он смотрел на портрет меня-Андрея. Может, мне показалось? Может, это все-таки мой взгляд? – Ну как? – спросил подоспевший виновник моего переполоха. – Ты кого рисовал, друг мой? – ехидно уточнила я. – М-м-м, видишь ли, – заюлил Андрей, но я видела, как смеялись его глаза. – Это такой образ, м-м, художественный, да… – Приколист, – чуть слышно произнес Макс. – Да ладно вам! По-моему, здорово! – открыто потешался Андрей. – Искусство во мне, или я в искусстве, кому как больше нравится, – ерничал Андрей. – Почему старику Леонардо можно было писать с себя свою Джоконду, а мне нет? – Ну, если ты сравниваешь меня с Джокондой, то, пожалуй, мне это нравится, – сказала я, чтобы прекратить спор. – О! Муза дает добро! – обрадовался Андрей. – Муза, айда в кафе, обмоем! И мы пошли в кафе. В тот день я впервые почувствовала себя самодостаточной и еще – свободной. Я давно так не веселилась. Я уговаривала Андрея подарить мне его произведение. Он сначала отказывался, а потом пообещал упомянуть меня в завещании. – Прикинь, я помру, а ты продашь портрет раннего меня за бешеные бабки! Или нет! Не продавай! Оставь своим потомкам. Ведь произведения искусства растут в цене! Прикинь, лет через сто, а? – Нет, все-таки объясни, зачем ты так сделал? Ведь мы с тобой ни капельки не похожи? – допытывалась я. – Вот с Максом мы действительно чем-то похожи, у него глаза карие и у меня. – Я взглянула на Максима, он почему-то покраснел. У меня екнуло сердце, его ресницы отбрасывали на щеки густую тень, тонкие черты лица, губы и легкий пушок над ними… Я разволновалась. О чем я думаю? Хорошо, что Леха не слышит моих мыслей. Совсем недавно я с ума сходила от ревности, а сама! Нет, нет, прочь мысли, прочь! Надо веселиться и ни о чем не думать. В тот вечер Макс с Андреем проводили меня до дома. А ночью я увидела Макса во сне. Мы летали, взявшись за руки, над ослепительно-зеленым лугом, зелень, залитая солнцем. Так прекрасно! Наутро я постаралась не думать о нем. И мне почти удалось.