Хронос и Деймос

Как следует поспать Северусу не дали — уже через несколько часов он почувствовал, как к его бедру недвусмысленно прижимается горячий твердый член, а в ухо легонько дуют. Неожиданно для себя он мурлыкнул и потянулся. Мурлыкнул! Он, Пожиратель, условно оправданный убийца и самый мрачный профессор Хогвартса, мурлыкнул, как сытый кот. — Северус, — соблазнительно прошептал ему на ухо Деймос, — отоспишься, когда я уйду. Давай займемся чем-нибудь интересным. Поедим, например. — Ммм… так это твой голодный желудок столь красноречиво в меня упирается? — Не желудок, но определенного рода голод все же гложет меня. Северус прерывисто вздохнул и чуть прогнулся в пояснице, давая ему лучший доступ. Деймос тихо выдохнул, целуя в плечо, проникая уже смазанными чем-то пальцами в него, снова раскрывая, нетерпеливо растягивая для себя. — Расслабься, расслабься, малыш. Я не сделаю больно. Хороший мой. Мой… еще немного. Да… — Дейм… — Я здесь, с тобой… все хорошо… Как же хорошо! Северус, мой Сев… Деймос нежно толкался в него, лаская, обнимая, целуя в плечо и шею, прижимая спиной к горячей груди, прикусывая ухо. Северус терялся в этих ласках, не привыкший к такому количеству удовольствия, внимания, искренней заинтересованности. Казалось, что это лишь еще один из тех снов, после которых не хотелось просыпаться, в них любовник был нежен и осторожен, целовал, звал по имени, заставляя делить с ним наслаждение снова и снова. Наяву же он просыпался в одинокой постели с мыслями о небольшом флакончике яда, сваренном им во время защиты степени Мастера. Этот уникальный состав позволял уснуть и не просыпаться очень долго, и все это время видеть яркие, реалистичные сны. Но в этот раз все было по-другому. Сильные руки ласкали его, хриплый голос шептал нежные слова, которые из уст любого другого человека звучали бы оскорблением. И Северус гнулся, плавился в этих руках, как горячий воск, желая Деймоса, его всего, себе, навсегда. «Неужели так и будет? — думал он, отвечая на поцелуй. — Неужели… магический, вечный брак? Когда только смерть… и то не всегда властна над супругами?» — Сев… Движения становились все быстрее, рука крепко обхватила член, сталкивая за край, туда, в восторг, от которого будто отнимается все тело, а потом вновь наполняется теплом и счастьем. Деймос стиснул его до хруста, толкнулся еще несколько раз и, зарычав, кончил, впившись поцелуем в губы. — Ты мой, — довольно прошептал он, подмяв Северуса под себя и совершенно не собираясь отпускать. — Запомни это раз и навсегда. — Кто же советовал мне жить своей жизнью, а не ждать у моря погоды? — Я и сейчас бы это повторил, но не могу. Боюсь, придется заавадить всех, кто тобой заинтересуется. Ну или изуродовать. — О, ну да. За дверью очередь желающих стоит, только хотят они не трахаться, а плюнуть мне в лицо, за то, что я… — Обломаются. — Если бы я не жил здесь… — То ничего бы не изменилось. Вспомни, что ты окклюмент, и меньше пей чай с директором. Он тот еще кукольник. — Что… — А то. Подумай сам, известно ли широкому кругу лиц, что ты был Пожирателем? Об этом знают только твои «братья по оружию» и фениксовцы. — А еще все, кто был на суде. Мне больше интересно, — Северус повернулся к Деймосу лицом и подпер голову рукой, стараясь уловить мельчайшие оттенки эмоций на его лице, — откуда ТЫ знаешь о сверхсекретной организации. Ты в ней состоял? — Нет, — даже врать не пришлось. — Но в моем времени, после победы, об Ордене Феникса знают все. Северус продолжил подозрительно всматриваться в его лицо, а потом спросил: — Когда мы встретимся? — Скоро. — А… точнее? — Хотел бы ответить — назвал бы точную дату. — И мы сразу… ну, станем близки. Деймос фыркнул, стараясь не засмеяться, но потом не сдержался и расхохотался. «Станем близки, как же. Хотя…» — О да. Станем. Хватит задавать вопросы, иначе ты нарушишь ход истории и ничего не получится. — Не этим ли ты занимаешься с той самой ночи в Хижине? — Не этим. Я творю историю, которая в мое время уже стала прошлым. Для тебя это по-прежнему будущее, а потому живи, и со временем все произойдет само собой. Неужели тебе охота все знать наперед? — Где ты сейчас? Ну, ты по версии этого времени? — Зачем тебе? — Просто интересно. — Ничего интересного, на самом деле, нет. Все, хватит. Я не разговаривать сюда пришел. — А зачем, кстати, ты явился? — План был прост, как все гениальное: вытащить тебя в очередной раз из какой-нибудь заварушки, как следует всыпать ремня, чтобы в следующий раз думал, прежде чем рисковать собой, а потом заняться с тобой любовью на живописных развалинах, которые бы остались от того места, где все это произошло. — И почему же ты пропустил кульминацию, сразу перешел к развязке? — Разве может кто-то, пребывающий в здравом уме, увидев твою задницу, захотеть ее пороть? Я нашел ей лучшее применение. — Это ты-то в здравом уме? — Угу. — Ненасытный маньяк. — Целиком и полностью согласен. — Оставь мою шею. — Ни за какие коврижки. — Кто-то хвастался, что пребывает в здравом… уме… Дейм… — Я. И не хвастался, а констатировал неоспоримый факт. — Тогда поможешь проверить эссе. — Еще чего. Я бесплатно не думаю. — И чего же ты… о нет… — Да, Северус, да. Именно. — Маньяк. — Умный маньяк. Домашний. Проверяющий эссе и умеющий варить костерост. — Ловлю на слове. — Еще вот тут поцелуй, ловец на слове. — Не командуй. — Сев? — М? — Ты мой. — А ты чей? — А я ничейный. Подберешь по доброте душевной? — Сначала тебя подбери, потом накорми, а потом ты и в постель залезешь. — Да. Наглость — второе счастье. Ты против? — Лежи уж. И руки на место верни. Ничейный он. Ошейник тебе, что ли, подарить? С брелоком. Чтоб нашедший вернул хозяину, иначе тот его проклянет. — Да я сам кого хочешь прокляну. Сев… давай еще, а? — Что за идиотская привычка сокращать мое имя? — То есть, по сути предложения у тебя возражений нет. Северус красноречиво промолчал. Впрочем, совсем не издавать никаких звуков он долго не смог. До эссе дело дошло лишь к вечеру воскресенья, когда любовники наконец смогли оторваться друг от друга и выбраться из постели. *** — Теперь я верю, что заключил с тобой брак, — Гарри улегся в кровать, обнял спокойно спящего Северуса и начал свой привычный ежевечерний монолог, так как поделиться с кем-либо еще новыми впечатлениями было непросто. — И даже знаю, почему. Потому что отказаться от тебя невозможно. Ты как те самые зелья, что околдовывают разум, порабощают чувства… и что они там еще делают, м? А ты, вот, похоже, пробкой смерть как раз заткнул. Нахлебался очередной гадости, суицидник хренов. Ничего, я эту пробку из тебя выбью, смерть вылью, и затрахаю до потери сознания, чтобы ты больше никогда… Он обнял теплого спящего любовника и вдохнул аромат его волос, знакомый до мельчайшего оттенка, с удовольствием вспоминая, как эта же самая тяжелая голова лежала у него на груди. Как приятно было пропускать между пальцами тонкие скользкие пряди, наматывать их на пальцы и, не видя лица, каким-то совершенно несуществующим шестым чувством понимать, что Северус улыбается. — Не пойму, за что ты так меня ненавидел, Северус. Меня-Гарри, в смысле. Ведь ты совершенно другой. Ядовитый, конечно, но… Или это я видел в тебе лишь то, что чувствовал сам? Разве мог ребенок оценить твой блестящий ум, тонкий сарказм, изощренные многоэтажные конструкции, оскорбляющие только тех, кто осознает свою ущербность рядом с тобой? Ведь ты по-своему переживал за меня, теперь я это понимаю. Для того чтобы переживать и сострадать, совершенно необязательно любить. Ты видел во мне лишь сплав двух ненавистных тебе людей, от которых я, признаться, действительно взял очень многое. Не обладая их талантами ни в трансфигурации, ни в заклинаниях, ни в анимагии, ни маминым увлечением зельями, я почему-то считал, что могу себе позволить быть как все. Просто жить, средне учиться, гонять в квиддич, задирать Малфоя, шляться ночами по Хогвартсу с молчаливого одобрения директора. Но ты знал, что именно мне предстоит победить Лорда. Я сам тебе об этом сказал. Ты строг к себе, строг к остальным. Ты считал, что Гарри Поттер, от которого столько всего зависит, должен проводить дни и ночи в библиотеке, как ты, когда хотел стать мастером, беспрерывно тренироваться, изнемогая от нагрузок, отдать всего себя, совершить невозможное. Ты видел меня таким, каким я и был: обычным. С некоторыми способностями, но не гениальным, не унаследовавшим талантов, но с избытком отхватившим наглости, почти всегда остававшейся безнаказанной. Дамблдор начислял мне баллы за то, за что, по-хорошему, надо было выгнать взашей, тем самым провоцируя меня на поиски новых приключений. Он ласково журил меня за самые дикие выходки, поощряя тем самым новые безумства. Ты это понимал и злился. Я теперь тоже это понимаю. Тебя пятнадцатилетнего тоже хотелось выдрать ремнем и закрыть в самой высокой башне какого-нибудь зачарованного замка, спрятать ото всех, чтобы ты ни во что не лез. Он поцеловал высокий чистый лоб с почти разгладившейся вертикальной морщинкой. Сердце сжималось от жалости, от невозможности что-либо изменить. Гарри пытался представить, каково это — всю жизнь ждать, жить от встречи к встрече, мучиться от неудовлетворенного желания, от потребности в ласке и заботе, от того, что все равно, как ни крути, от тебя ничего не зависит. — Думаю, ты догадался о том, кто я, еще в школе. На старших курсах, да? Подростком я совершенно не походил на себя теперешнего, был тощим, нескладным и не слишком высоким. Был больше похож на Джеймса Поттера, тот тоже недомерком вырос. Это потом, уже после победы, я принял кровь и магию Блэков и вымахал почти на четыре дюйма. Еще удивлялся, отчего так легко получилось, сила будто сама хлынула в меня, будто только этого и ждала. Гоблины, уродцы зеленые, только скалились. Хоть бы одна гнусь намекнула, что у меня два отца, и Блэки — мой род по праву. Мне никто ничего не сказал. Ну ты ладно — ты терпеть меня не мог, да и не в таких мы были отношениях. Но Дамблдор, Люпин… не понимаю. Хотя нет, понимаю. Директор опасался делать меня излишне сильным, угроза нового Темного Лорда, так сказать. Надеялся, что я не выживу, и просчитался. А Люпин, этот грустный клоун, мог и не знать, он же не чистокровный. Ладно, давай спать. Хотя ты и так вечно дрыхнешь, неинтересно даже. Я уже успел привыкнуть к нашим перепалкам, к тому, что я тебе слово, а ты в ответ десять. Забавным ты все-таки был юношей. Может, ты всегда такой, а я просто плохо тебя знаю? Северус по обыкновению не ответил. То ли не хотел, то ли не мог — надписи на нем больше не появлялись. *** — У меня странное чувство, — Гарри по привычке присел у кровати и погладил Северуса по волосам. — Я надевал сегодня кольчугу и думал, что было бы странно попасть сразу во время возрождения Волдеморта, ведь это означало бы, что мы не виделись много лет. Представить страшно. Он по-турецки уселся на пол и принялся наматывать на пальцы темную прядь. — Знаешь, я хотел бы сейчас сказать, что был бы рад, если бы у тебя кто-то был, хотя бы периодически, что любовник, приходящий раз в год — это херня, а не отношения, что для здоровья вредно и все такое прочее, но не могу. Я чертов эгоист, совершенно не желающий ни с кем делиться. Ты был прав. Самовлюбленный, наглый, беспринципный, как мой отец. Как оба моих отца, думаю. Но вот застать тебя с кем-то, увидеть, как чужие руки касаются твоей нежной белой кожи, и какой-то совершенно чужой мужчина целует тебя, а ты прикрываешь глаза и стонешь, запрокидывая голову, подставляя шею… Не могу, Северус. Я ревнивый идиот, сволочь, отнявшая у тебя юность, но… Так хочется, чтобы ты был только моим. Если ты меня сейчас слышишь, то прошу тебя — ничего мне не рассказывай о своих любовниках, если они были, ладно? Потому что я их изуродую, зааважу, потом сделаю из них зомби, допрошу и снова упокою. Не желаю ничего знать. Северус молчал, но по тому, как чуть сошлись к переносице его брови, было понятно, что он все слышал. — Знаю, — Гарри вздохнул и поцеловал вновь наметившуюся морщинку, — знаю, что ты хочешь сказать. Моя свадьба с Джинни, интрижки, которых я не скрывал, и твое одиночество. Неправильно это. Почему ты не… Бред. Я не стал бы тебя слушать, заяви ты на меня свои права. Прости, что так все вышло, я не знаю, как это исправить. Обещаю лишь, что когда ты очнешься, я попытаюсь компенсировать тебе если не всю жизнь, то хотя бы последние пять лет, что мы не виделись совсем. Я поцелую каждый дюйм твоей нежной кожи, буду молить о прощении за каждое грубое слово, за каждое проклятие, за каждую бессонную ночь. Только дай мне такую возможность, ладно? Никто не знает, чем ты отравился. Никто, кроме тебя. Теперь, узнав тебя ближе, я в этом уверен. Поцеловав закрытые веки, Гарри поднялся и стиснул «Хронос», привычно готовясь ко всяким неожиданностям. Двойник лишь пожал плечами. *** Деймос с палочкой наголо оказался… в уютной комнате у рождественской ели. Маленькие феи порхали вокруг, рассыпая золотые блестки, где-то играла музыка, а в кресле у камина, на котором не висело, кстати, ни одного носка, сидел Северус. Лицо его выразило вежливое недоумение, когда он холодным взглядом окинул незваного гостя в темном плаще, неизменном свитере, штанах с тысячей карманов и ботинках на толстой подошве. — Какой милый сюрприз, — голос явно повзрослевшего Снейпа стал ниже, и в нем отчетливо слышались те самые нотки, от которых в школьные годы мороз продирал по коже. — Чему обязан, мистер Блэк? Деймос спрятал палочку и шагнул ближе, напряженно вглядываясь в бледное сосредоточенное лицо. — Северус… — Ах Северус, — не повышая голоса, холодно перебил его Снейп. — Не припоминаю, чтобы позволял вам… Деймос опустился на пол у его ног и уткнулся лицом в острые колени. — Прости меня, Северус. Я… не мог. Ты же знаешь. Снейп оттолкнул его и поднялся. — Полагаю, больше вам здесь делать нечего. Убирайтесь, мистер Блэк. Боюсь, мне уже давно нечего вам предложить. Уже семь лет как.