Прости, я вампир

— У нас праздник? — интересуется Сэхун, едва переступает порог своей квартиры. — Прости, что не встретил. Не успевал все закончить,— извиняется Лухан откуда-то из недр его кухни. Вечерние прогулки стали традицией. Хан встречает, провожает. Обеспечивает безопасность. Настаивает на том, что свежий воздух Сэхуну полезен. Он всякий раз усмехается, едко замечая, что от «свежего воздуха» кровь, вероятно, сытнее. Он не спорит, не доказывает и не опровергает. Хан поразительно терпелив. Определенно, это качество он позаимствовал не у него. Однако раньше он им не отличался. Сэ боится. Он слишком обходителен. Волак, познавший все тайны его души,— грозный враг. Ему тяжело противиться Лухану. Он двигается и смотрит так, что у него переворачивается все внутри. Затрагивает нужные темы и говорит только тогда, когда он желает его слышать. А когда ему нужна тишина, он молчит. Он идеален, но разум напоминает ему, что это всего лишь иллюзия... — Первый юбилей,— Лухан возникает в дверном проеме, улыбаясь. — Неужели?! Пятнадцать дней, как ты меня укусил? — Сэхун традиционно защищается сарказмом. — Четырнадцать, как я живу без чужой крови. — И долго ты еще продержишься? — насмехается он. — Посмотрим.— Хан улыбается. Хуну не нравится эта улыбка. * * * Ужин съеден, и вина осталось на донышке. Они разговаривают. Вернее, один говорит, а другой слушает. Странный вечер. Все слишком гладко и легко. — Я хочу начать новую жизнь,— задумчиво признается Лухан. — Новую? — Не брать больше того, что мне необходимо. Ты прав во всем от первой до последней буквы. Я благодарен судьбе, что она подарила нам встречу. Я многому научился у тебя. Завтра я уйду... — Уйдешь? — Я не могу больше сидеть у тебя на шее. Вернее, не хочу. Для каждого наступает момент, когда нужно очнуться от иллюзий прошлой жизни. Кажется, для меня он уже наступил. Хан задумчив. Смотрит на дно своего бокала и о чем-то грустит. Это трогает сердце Хуна. — У тебя получится. Я верю. Он касается его руки. Милый жест поддержки. В ответ волак смотрит благодарно и накрывает его кисть своей ладонью. Мгновение в тишине слышен лишь тихий перестук сердец. Дыхание. Волнение, что незримо нарастает. Как тяжело устоять, когда мужчина не просто красив, а еще и говорит то, что ты хочешь услышать... Какая глупость... ему очень хочется, чтобы сейчас он его поцеловал. Просто нет сил, чтобы удержаться от этой мысли, а он так хорошо читает в его глазах... * * * Во рту пересохло от выпитого вечером вина. Уже рассвело, а голова еще кружится. Необычно после одной бутылки. Рука дрожит от волнения, но тянется к горлу. Вздох облегчения. Слева все чисто. Отчего же волосы слиплись и присохли к правой стороне?! Горько в своем возрасте осознавать свою наивность. Злость вперемешку с невыплаканными слезами. Он снова это сделал. Укусил. На этот раз — обманом. И от этого как-то особенно горько. Сэхун не терпит, когда его дурачат. Слишком уважает свой ум. Обидно. Очень старый трюк, а сработал. Любовь с вампиром — как отвратительно, как гадко… но отчего-то ночью он так не думал. В самый заветный миг, когда в разуме уже не осталось никаких сомнений, когда впереди ярким заревом загорелось желанное, обжигающее тело облегчение, укол сладкой боли ворвался в мир его блаженства, и он замер, паря в невесомости на грани жизни и смерти. Страх отступил, и яркий свет неизвестности ослепил глаза, а в душе воцарились безмятежность и тишь... Он не соврал. Это облегчение... Хун увидел смерть, и смерть оказалась прекрасна. И ему стало легче. Не было больше боли и душевных мук, сознание обрело покой и беспредельную свободу пред лицом бесконечности. А затем пришел сон. И ему захотелось, чтобы он длился вечно... *** — Есть такая легенда, про живую воду. О вампире, который нашел ее и вновь стал человеком. Лухан шепчет еле слышно и нежно гладит Хуна по волосам. — Я думал, это сказки. Вымысел. Но я ошибся. Он бесконечно устал от потери крови. Нет сил даже для того, чтобы сказать ему «уходи». Но тот слышит его мысли и нежно возражает: — Не уйду. Спи. Тебе нужен отдых. И не бойся. Волак никогда полностью не обескровит жертву. Эти слова для него слабое утешение. Но он сонно моргает. Слишком слаб. — Я не уйду, Cэхун. Теперь, когда я нашел тебя, моя живая вода... * * * Огни в городе погасли. Ночь сгустила свой мрак над городом. Его голос едва слышен за дверью спальни, в которой парень от него отгородился. Ему очень страшно. Он понимает, что это не прекратится. Что он вновь и вновь будет ее пить. Но многим хуже то, что уже и он сам этого хочет. Это блаженство незабываемо. Оно породило странную связь. И теперь он чувствует, как бьется сердце волака. Словно кто-то соединил их незримой нитью и пропустил сок его жизни через его тело, а потом, чтобы замкнуть круг, все вернул ему. — Я боюсь тебя. Уходи. — Не могу... не в силах,— шепчет он.— Я шел за тобой по запаху. И знал... Чувствовал, что в твоих венах течет клад. Ты думал, я польстился на твой быт? Деньги, возможности... Я хотел лишь его... А теперь я погибаю. Я не в силах этого выносить. Смотреть на мир твоими глазами — это больно. Но еще больнее этого не знать. Не чувствовать, не ощущать... Любить! Я думал, это для нас невозможно. Но я люблю. Мир. Это небо над головой. Это палящее, обжигающее солнце, которого раньше даже не замечал. Птиц, что летают в вышине. Зверей, что живут на этой планете. Вчера я случайно убил паука. Я похоронил его в вазоне с орхидеями... Тихий грустный смех. — Раньше я бы его даже не заметил. Я стал другим. — Ты вампир! — шипит Хан, рыдая.— Ты пьешь людскую кровь! Ты пьешь мою кровь. Это ужасно! И я боюсь... Я так тебя боюсь... Сэ долго не утихает, а Лу нежно гладит рукой дверь со стороны спальни. — Что же мне делать, если я такой? Как мне жить теперь без тебя? — Без моей крови! — кричит тот, рыдая.— Это ее ты любишь. Не меня! — Ты делаешь меня лучше, чище, добрей,— возражает он.— Пробуждаешь в моей душе свет. — Да что во мне такого особенного? Я даже мужика путевого себе найти не могу. Одни кровососы попадаются! — возмущается парень. — Ты — дивный человек,— не соглашается волак. — Добрый и ранимый. Вся твоя желчь — показное. Защита от людского зла, нежелание сближаться и верить. Боязнь новых обид. А я знаю тебя таким, какой ты есть. Знаю изнутри. Ведь я пил твою кровь. — Уходи, умоляю! — выкрикивает Сэхун сквозь слезы.— Если правда любишь — уходи! — Возможно, ты прав,— устало соглашается Хан.— Я пил кровь и стал вампиром. Пить кровь, чтобы стать человеком,— это слишком... так не бывает. Не должно быть. За дверью замирает тишина. Ничего. Ни скрипа деревянных половиц, ни шевеления, ни вздоха... Он ушел. * * * Идут дни. Недели зеленого лета быстро сменяет желтоглазая осень. Связь ослабевает. Гул сердца волака стихает у него внутри. Но желанный покой не приходит, волнение нарастает. Ругая себя за наивность, Сэхун приказывает себе все забыть. В его жизни все по-прежнему. Разве что теперь он решился и завел щенка. Глаза этого Пройдохи не голубые, но они чем-то напоминают того, другого, и это успокаивает сердце и слегка волнует его. Хун натыкается на него в дни первых холодов. Он выглядывает из проулка и следит за ним своими лазурными глазами. Именно по ним он его узнает. И дело даже не в том, что он исхудал и утратил былой лоск. Его черты изменились, и он понимает, что это иллюзия утратила свою силу. Заметно, что он давно не пил кровь. Так вот он какой, истинный лик волака? Не урод, не красавец, ничем не приметное лицо. Только необыкновенные лазурные глаза остались прежними. Он еще не стал оборванцем, но уже близок к этому. Одежда изрядно потрепана, но еще не грязна и не в лохмотьях. Очевидно, что ему негде жить, он ночует где попало, и работает, кем придется. Волак пятится, осознав, что Сэ его узнал. Торопится уйти, но он нагоняет его в проулке и окликает. — Что с тобой? — Не желаю больше быть паразитом. — Ты худой, как щепка. Когда ты последний раз ел? — Я ем. Каждый день. Честно! — поспешно заверят Лухан. — Но тебе, чтобы жить, нужна кровь. Без нее ты умрешь. Ведь так? — Сэхун теребит его поношенный свитер, который плохо защищает от холода. — Я не пью ее больше... Они смотрят друг другу в глаза. В голове Сэ тысяча вопросов, но он не знает, какой из них задать. — Ты пришел ко мне? Хан крутит головой, не соглашаясь, и отводит глаза. — Неправдоподобно. Мы стоим в двух шагах от моего дома. Скажи, что ты хотел? Теперь он решается взглянуть на него. И по его глазам он понимает, как сильно он стыдится своего истинного вида. — Увидеть... в последний раз. Зиму мне не пережить. —Тебе нужен дом, тепло, еда. Все будет хорошо. Ведь есть же кровь животных. Я могу ее тебе купить! Он волнуется. Руки дрожат, но упрямится. — Поэтому я и не хотел, что бы ты меня видел. Знал, что пожалеешь. Но я не хочу начинать опять. Кого ты жалеешь, Сэ? Он нежно касается его щеки рукой, сплошь покрытой мозолями. Несложно понять, что эти месяцы он много работал. Возможно, больше, чем за всю свою прошлую жизнь. — Я лгал тебе. И снова буду лгать. Ради крови. Только теперь я с тобой честен. Вампирам нельзя доверять. Нам не стать людьми снова. — Но ты говорил... — Я врал! — вспыхивает он.— Уходи. Я тебя увидел... Он утирает рукой слезы и мотает головой, не соглашаясь. — Ты уже им стал. Только человек способен на самопожертвование. Лухан устало молчит, опустив голову. Он кожей чувствует, что ему холодно. — Но я тоже человек. И не позволю тебе умереть по моей вине. Это же я тебя пробудил к свету. Он всхлипывает и смеется сквозь слезы. — В конце концов, это такая малость — два глотка каждое новолуние. Будем считать это моим донорским взносом в дело спасения умирающих.