The lost kitten

‒ Так ты мне поверил? ‒ Онью-хен стоял передо мной и заливисто хохотал. Когда смех прекратился, выражение его лица резко сменилось на строгое. Он подошел ближе и со злобной насмешкой прошептал: ‒ Это была шутка. Глупый Тэмин, ты не нужен мне. Я так и знал. Я знал, что мне просто не может достаться такое счастье. Все случившееся вечером было сплошным подвохом и розыгрышем. Но я так хотел, чтобы это все было на самом деле, что слишком расслабился, и теперь горькая правда подкралась со спины и ударила ножом, а я не успел дать ей отпор. Дыхание перехватило после удара. Легкие сдавило паникой, я пытался втянуть в себя воздух, но давление было таким, что получались только короткие и частые хрипы. Нет-нет-нет. ‒ Да, я пошутил. Ты не нужен мне, не нужен, – ядовито продолжал хен, ухмыляясь. Пожалуйста, замолчи. Зачем ты пытаешь меня. Больно, как же больно. Правда уже добралась до сердца и проткнула и его. Из груди прорывался болезненный стон, и я выпустил его, сгибаясь пополам. Я услышал, как хен опять захихикал: ‒ Тэмин. Ты дурак. Его смех раздавался все громче, заполоняя собой все вокруг. Я стиснул уши, стараясь спрятаться от этого звука, но он будто звучал внутри меня. ‒ Тэмин. Тэмин! – эхом издалека зазвучал в голове еще один голос. Мир начал пошатываться и растворяться. ‒ Тэмин! ‒ уже отчетливее над ухом произнесли мое имя. Меня резко выдернуло наверх, и я распахнул глаза, обнаруживая себя лежащим в кровати. Холодный пот щекотно лился по вискам, рубашка противно липла к телу. Дыхание все еще было рваным и частым, сердце бешено колотилось. Грань между сном и реальностью еще не окрепла до конца, я все еще слышал воображаемый злой смех того ненастоящего Онью-хена. Поэтому, когда я увидел нависшего надо мной реального Онью-хена, испуг вынудил меня проскользнуть вверх по простыне. Стукнувшись макушкой о подголовник кровати, я принял полусидячее положение, вжавшись лопатками в твердую поверхность. Глаза хена испуганно бегали по мне. Он придвинулся ближе, его пальцы обвили меня за локоть. ‒ Кошмар приснился? – встревожено спросил он, всматриваясь в меня. Легкая дрожь все еще била меня. Сон и явь сливались воедино, я никак не мог отделить одно от другого и со страхом ждал того, что хен сейчас начнет смеяться и говорить, что все было ложью. Я смог только еле заметно кивнуть, боясь, что любое слово, сказанное мной, пророет дорогу для уже поджидающих своего часа слез. Джинки отпустил мою руку, надавил на мою спину, и голова тут же оказалась прижата к его груди. Грань между реальным миром и миром сновидений постепенно укреплялась, оставляя за собой весь кошмар. Я слабо обвил хена за талию и тут же почувствовал в животе медленно начинающийся тошнотворный шторм. ‒ Расскажи, что там было, ‒ прошептал лидер мне в волосы, обдавая горячим дыханием. Я зажмурился, стараясь унять рвотные позывы, стоящие уже у самого пищевода. Ну почему именно сейчас? Я не хочу выбираться из этого тепла! Но у тошноты были свои планы. Когда первый спазм уже начал мерзко сводить желудок, я попытался обессиленным движением оттолкнуть от себя хена, чтобы сбежать в туалет: ‒ Пл.. плохо, ‒ выдохнул я, сквозь подбирающиеся спазмы. Я попытался выбраться из кровати, уже не дыша, чтобы хоть как-то оттянуть ужасный момент. Ненавижу это отвратительное ощущение. Онью преградил путь, сжав плечо и наклонившись ко мне: ‒ Плохо? Тошнит? Сейчас, погоди, ‒ он пропал из поля зрения. Желудок уже начинал содрогаться, глаза заслезились. ‒ Держи. На коленях оказалась невесть откуда взявшаяся кастрюля, и живот тут же скрутило. Пока меня рвало, хен поддерживал сзади, потирая мою спину сквозь рубашку. Когда все закончилось, слабость и легкий озноб заполнили тело. ‒ Я быстро, ‒ кастрюля исчезла с коленей, Джинки зашуршал постельным бельем, и послышались удаляющиеся шаги. Я посмотрел наверх. Хен уже вышел, оставив дверь незакрытой. Вдалеке на кухне зашумела вода. Я обессиленно откинулся обратно на подушку, немного приподняв голову, чтобы можно было обозревать комнату. Организм был до сих пор обмякшим от последствий пьяного бесчинства, которое я себе устроил. Но алкоголь и усталость уже не перекрывали кислород эмоциям, которые принялись не спеша раскручиваться во мне. Словно они ждали, когда им, наконец, дадут полную свободу действий. Особенно отчетливо чувствовалось шевеление огромного смущения. Я и правда лежу в кровати хена. И вчера он говорил мне, что… любит меня. От этих мыслей сердце трепетно сжалось. И почему я предстал перед лидером сейчас именно в таком неприглядном виде. Я подтянул одеяло до носа то ли в попытке спрятать смущение, то ли, наоборот, в попытке спрятаться от смущения, плавно подогревавшего кровь. Раздались приближающиеся шаги, и Онью-хен зашел в комнату, держа в руке стакан с водой и закрывая дверь. Я, не отрываясь, следил за его перемещениями, будто бы его образ был неразрывно связан с моим взглядом, и если я сейчас отведу глаза, то хен просто растворится в воздухе. Неужели это, правда, происходит со мной? Я замер, боясь пошевелиться. Хен приблизился ко мне, протягивая стакан: ‒ Попей, станет намного лучше. Пришлось вылезти из своего убежища. Я поднялся выше, одеяло сползло с лица. Я протянул руку и перехватил стакан, нечаянно зацепив пальцы Джинки-хена. Я вздрогнул. Пока холодная вода остужала горевшее от содержимого желудка горло, я думал о том, что вчерашние прикосновения хена, оказывается, ощущались в разы слабее из-за хмельной перины. Она мешала своей толщиной прочувствовать их в полную силу. И сейчас, когда я окончательно проснулся, даже от такого легкого физического контакта, меня поразил разряд. Когда вода была выпита, я отдал стакан хену и сразу же нырнул обратно под одеяло. Матрас рядом немного промялся, когда лидер присел на край кровати. Он с легкой тревогой взирал на меня: ‒ Ну как, лучше? ‒ Да, ‒ немного хриплым голосом сообщил я. ‒ Хорошо, ‒ облегченно сказал он, ‒ расскажешь про сон? Сон. Я вздрогнул еще раз, когда опять послышался насмешливый голос в голове: «Это была шутка». Я опять начал сомневаться в правдивости происходящего. Вдруг это действительно была шутка? Холодок пробежал от пяток к макушке. Но Онью-хен не поступил бы так со мной, ведь так? Боже, хен, пожалуйста, скажи, что все это – правда. ‒ Во сне ты сказал, что… пошутил, ‒ пролепетал я и застыл, испуганно смотря на хена. По-моему, вместе со мной застыло и сердце. Не отводя от меня вмиг ставшего серьезным взгляда, Онью забрался на кровать. Он перекинул через меня руку, уперевшись на локти по обе стороны от моих плеч. Боком через одеяло я чувствовал тепло от его живота. Лица наши оказались на расстоянии нескольких сантиметров, его дыхание легко щекотало нос. Я загипнотизировано смотрел в казавшиеся при тусклом свете черными глаза. От такой близости стало жарко. ‒ Я бы никогда не стал о таком шутить. После этих слов температура в комнате резко поднялась еще на несколько градусов. Воздух стал густым. Хен скользнул руками под мою спину и опустил голову, утыкаясь носом в шею прямо туда, где бился мой неумолимо учащающийся пульс. ‒ Это просто сон, ‒ шею обожгло, ‒ а здесь, наяву, я говорил тебе правду. Что люблю. Внутри перевернулся не только желудок, но и все органы. Сердце отбивало чечетку. Я заново чувствовал все то, что ощущал в пьяном бреду при признании Онью-хена, только теперь в многократном увеличении. Мое участившееся дыхание, наверное, было слышно даже на другом конце мира… Хен резко отодвинулся, нависая сверху: ‒ Тебе опять плохо? ‒ он обеспокоенно оглядывал меня. Напротив. Слишком хорошо. Я никогда не думал, что от счастья можно быть при смерти. Но, оказывается, можно. ‒ Нет, ‒ хрипло ответил я, ‒ просто я очень… счастлив. Наверное, со стороны я был похож на помидор: такой же красный. Взгляд Онью стал расслабленным, его губы тронула нежная улыбка: ‒ Я тоже. Я смотрел на его улыбку и задрожал от осознания того, что он дарит ее именно мне. Что он сейчас смотрит именно на меня. Дыхание никак не хотело замедлять свой темп, сильно распирая и сжимая легкие. Чувства были сродни тем, которые ощущаешь, когда пробегаешь длинную дистанцию. А на самом деле я всего лишь лежал. В голове жужжал целый рой мыслей, я не знал, на какой из них сосредоточиться. Хотелось сказать так много, но при этом не получалось выдавить из себя ни слова. Хотя, одна мысль зажужжала все же особенно громко. Сквозь учащающееся дыхание и сердце, бьющееся где-то в горле, слова было очень сложно вытаскивать наружу, но я попытался: – Так мы… с тобой… теперь… Сформулировать нормальное предложение все равно не получалось. В голове я планировал одно, но сигнал, который шел из мозга к голосовым связкам, затух по дороге, и остались только очень слабые импульсы. Виной всему был Онью-хен. Одним своим взглядом, который был так близко, он гипнотизировал меня, забирая способность четко выражать мысли. А ведь я всего лишь хотел знать, кто мы теперь друг другу? Я стыдливо прикрыл одеялом нижнюю часть лица. Второй раз повторить это я не смогу. Хен, пожалуйста, прочитай этот вопрос в моих глазах, умоляю. Но безмолвно выразить вопрос глазами тоже не получалось. Мешала агония, которая перекрывала все попытки сосредоточиться. Хен, поняв, что я не закончу предложение, мягко провел рукой по моим волосам и закончил его за меня: – Вместе. Я резко вздохнул, стараясь унять сердцебиение. Тщетно. На лбу проступили капли пота. Джинки зацепил пальцами мой лоб, в его глазах сразу же заплескалось волнение. Пальцы сменились ладонью. Разница температур была настолько велика, что я на секунду блаженно закрыл глаза, когда хоть какая-то прохлада начала остужать кожу. Но потом сердце пропустило удар, напоминая, чья именно ладонь сейчас касалась меня, и глаза сами распахнулись обратно. – Тэмин, ты горишь… – начал он взволнованно, но я его перебил. – Это… Я… Потому что… Ты…Ты… очень близко, – пролепетал я, тут же с ужасом поняв, что я только что сказал. Не хватало еще, чтобы хен неправильно меня понял! Конечно же, горел я из-за того, что он был рядом, но это был тот пожар, который я был готов испытывать снова и снова. Пусть он не прекращается ни на миг. Мне слишком нравилось это пламя. Я судорожно вцепился в его плечо: – Нет, не уходи, – взмолился я, испуганно смотря на Онью. Хен все так же взволнованно смотрел на меня. Я попытался объяснить свои чувства: – Я… Я… говорил, что… счастлив. Настолько, что плавлюсь. Рядом с тобой. Но это ничего. Пусть. Только не уходи. Моя рука незаметно от меня поползла выше, скользнув по шее, щеке и остановившись на виске хена. Осознав, что делаю, я смущенно отдернул руку. Хоть Джинки-хен и сказал, что мы теперь вместе, я все еще не мог поверить в то, что я мог вот так, беспрепятственно касаться его. Когда один человек кладет другому руку на плечо, как я сделал это только что - в таком жесте не было ничего двусмысленного. Но дальше… Это слишком интимно. Измученный я не до конца понимал, имею ли я право на такие вольности. Я все еще не верил, что мне, наконец, протянули руку и выдернули меня из той страшной пропасти. Что я теперь не один. – Хен, я, правда, могу теперь смотреть на тебя и не бояться того, что ты отвернешься? Я не сразу понял, что сказал это вслух. Онью глубоко вздохнул. Не отрывая от меня своего глубокого взгляда, он приподнялся и немного повозившись, оказался рядом со мной под одеялом. Я же лежал не в силах пошевелиться и смотря в потолок. Джинки взял меня за ту руку, которой я только что его касался, и которая сейчас, дрожа, цеплялась за край одеяла. – Иди сюда, – другая его рука оказалась под моей шеей, обхватывая за плечо. Я ощутил, как напряглись мышцы его руки, притягивая и поворачивая меня к себе. Я очутился на боку, коленками упираясь в его колени. Хен придвинулся ближе, к макушке мягко прислонилась его щека. Он аккуратно разжал мои пальцы, заставляя отцепиться от одеяла, и прижал мою ладонь к своей груди. Туда, где билось сердце. Билось явно не в обычном темпе, а намного чаще, практически в унисон с моим. Я чувствовал эти глухие толчки сквозь ткань футболки, сквозь кожу и ребра. Оно стучалось прямо в ладонь. Грудь хена поднималась и опускалась в такт дыханию. Я ошарашено и зачарованно смотрел на то место, где лежала моя рука. Сверху - теплая и мягкая ладонь хена, снизу – сердце, гулко пляшущее в груди. Такие разные, но при этом дополняющие друг друга ощущения. Тук-тук, тук-тук. Мне казалось, что с каждым ударом это сердце гоняло не только кровь Джинки по венам, но и мою кровь заставляло прямо через руку бежать еще быстрее. Температура в комнате стала еще выше, пробираясь внутрь. Видимо, у этого жара не было предела. ‒ Чувствуешь? ‒ прошептал Джинки, ‒ оно бьется так, потому что ты рядом. Я плавлюсь точно так же, как и ты. Ты все еще не веришь мне? Он зашуршал постельным бельем и опустился ниже, при этом продолжая прижимать к себе мою руку. Его лицо поравнялось с моим. Глаза хена неотрывно смотрели на меня, заглядывали в каждую клеточку тела, словно пытаясь достучаться. Я медленно просмаковал сказанные хеном слова. «Оно бьется так, потому что ты рядом.» И еще одно осознание треснуло по затылку, волной разливаясь по телу. Из-за меня. Из-за меня. Из-за меня! Эта мысль пульсировала настолько сильно, что практически причиняла физическую боль. Затуманенным взором я смотрел, как хен медленно приподнялся на том локте, которое все еще лежало у меня под плечом, его голова нависла над моим лицом. Взгляд хена стал еще темнее, еще серьезнее, еще… еще… Я не знал, что еще, но я знал только то, что я никогда не видел того, чтобы он на меня так смотрел. А я просто захлебывался, купаясь в этих карих океанах, которые сейчас не были как всегда спокойными. В них бушевал шторм. Волна за волной накатывали на меня, не давая вдохнуть полной грудью. ‒ Только не отпускай руку, ‒ бархатным шепотом выдохнул хен, и разжал пальцы, освобождая мою ладонь и скользнув рукой под второе плечо. Тело опять опередило разум, поняв, что сейчас произойдет раньше. Чем сильнее лицо хена приближалось ко мне, тем выше по горлу карабкалось мое сердцебиение. Когда между нашими лицами практически не осталось расстояния, Онью на секунду остановился. Но потом мягкие и немного влажные губы нежно прижались к моим. Сердце застучало уже где-то совсем наверху, и я полностью затаил дыхание, боясь, что если сделаю очередной вздох, то сердце через горло выпрыгнет прямо хену в рот. Я весь дрожал. Внутри, снаружи. Чтобы хоть как-то унять озноб, я вцепился в футболку лидера. Я все еще послушно держал руку у его сердца, чувствуя, как оно ускоряет темп, силой ударяясь об пальцы. Я видел, как хен закрыл глаза, и не хотел делать того же. Все мое существо хотело видеть происходящее воочию. Губы Онью-хена уже переместились чуть ниже, обхватывая меня за нижнюю губу. Потом они раздвинулись только для того, чтобы опять сомкнуться. И еще раз, и еще… Я сходил с ума от этих скользящих прикосновений. Мне казалось, что я то ли падаю, то ли наоборот, лечу наверх. В голове промелькнула непрошенная мысль, что если бы мы стояли, ноги непременно бы отказались меня удерживать. Воздух заканчивался, вызывая спазм в легких и побуждая их распрямиться. Вздох получился отрывистым, резким и шумным. Хен остановился и мягкое прикосновение прекратилось. Он немного отодвинулся и приоткрыл глаза. Я слышал его учащенное дыхание. Нет, вернись. Я робко потянул его за футболку, желая снова ощутить на себе его губы. И он вернулся. А я снова затаил дыхание. И снова летел. И умирал. А потом опять оживал. И опять умирал. Я изо всех сил старался податливо следовать за движениями, но этот поцелуй опьянял лучше любого алкоголя. Настолько сильно, что мои губы стали непослушными, плохо подчиняясь. Получалось смазано. Но все равно сладко. Губы хена были такими же бархатными, как и его голос. Температура все еще ползла вверх, волосы начали прилипать к потному лбу. Я уже обеими руками цеплялся за хена, опять шумно набирая через нос спасительный воздух. Больше задерживать дыхание не получалось. Обезумевшему сердцу слишком сильно нужен был кислород, и я сдался, так и продолжая рвано дышать. Сердце хена обезумело синхронно с моим. Я все еще чувствовал, как оно стучалось через ребра прямо по моим пальцам. Губы хена нежно скользили по моему рту. Черт, как же сладко. Эта сладость разливалась от макушки до пят… Сколько мы так процеловались? Я не знаю. Наверняка всего лишь несколько секунд. Но мне они показались целой вечностью. Когда хен напоследок особенно чувственно и долго прижался ко мне, сознание к тому времени уже почти покинуло меня. Я весь превратился в губы, которые впитывали в себя прикосновения других любимых губ. Я осоловело и тяжело дыша смотрел на Онью-хена, который, отодвинувшись и так же тяжело дыша, смотрел на меня в ответ. Я не разбирал ничего вокруг себя. Я видел только его сквозь полуопущенные ресницы, запоздало понимая, что я все-таки успел закрыть глаза и даже не осознал, в какой момент это сделал. Настолько сильно телу было хорошо, что оно перестало мне подчиняться во время поцелуя, и я так и не смог удержать глаза открытыми. Хотелось что-то сказать. Что-нибудь важное. Но в голове было настолько пусто, я вдруг резко разучился разговаривать. Будто весь словарный запас и все мысли вместе с ним Джинки-хен забрал у меня…через поцелуй. Поцелуй. По…целуй. Я бегал взглядом по лицу хена, прыгая от его глаз к губам. И именно эти губы, которые все еще были в нескольких сантиметрах от меня, так близко, что чуть подними голову, можно было бы дотронуться до них еще раз, - именно они только что меня целовали. Губы Джинки. Шок завибрировал в груди и взорвался, волной пронизывая все тело, заполняя пустоту в голове своей горячей вязкостью, раздуваясь там, делая голову в несколько раз тяжелее. Единственная мысль, которая имела в себе силы быстро вертеться в этой толще шока, была: «Я только что целовался с Онью-хеном. Я только что целовался с Онью-хеном. Целовался с хеном!» Пальцы вцепились в футболку лидера еще сильнее, сминая и натягивая ткань. Я боялся отпускать ее, боялся таким образом оборвать единственную, как мне сейчас казалось, связь с внешним миром и уплыть далеко отсюда. Если я сейчас разожму пальцы, душа точно вылетит из тела. Поэтому я перебрал пальцами еще, сжимая кулаки. И, наверное, хен подумал, что я опять тянул его к себе, потому что его нога почти сразу же перекинулась через меня, так, что он теперь оказался ровно сверху. Он прижался ко мне туловищем, я ощущал его жар, многократно усиливающийся под одеялом, всем телом. Губы снова примкнули к моим, а я не успел набрать воздуха перед поцелуем. Пришлось, почти шмыгая, резко вдохнуть через нос. Кислорода катастрофически не хватало, что еще больше усиливало эффект того, что сознание и разум в любой момент могут улететь. И я даже не стал бы их останавливать, пусть себе улетают. Мне было слишком хорошо сейчас. Джинки-хен обхватывал мои губы, раз за разом втягивая их в свой мокрый жар. Я закрыл глаза. Теперь я никак не мог удерживать их открытыми, даже если бы бросил на это остатки всех своих сил. Веки закрывались сами по себе. Да и открой я их сейчас, я бы все равно ничего не увидел. Все мое существо сосредоточилось только на губах Джинки-хена, кроме них ничего вокруг сейчас не было. Я перестал чувствовать кровать под собой, словно висел в невесомости вместе с хеном… Даже перестал чувствовать себя. Меня тоже не было, я растворился между губ Онью. Неужели бывает так хорошо? Совершенно не понимая, что делаю, тело думало за меня само, я вторил хену и осторожно вобрал в себя его нижнюю губу. Ощущение ее влажной мягкости оказалось настольно приятным, что захотелось усилить его еще больше. Кончик языка потянулся вперед и медленно лизнул нежную кожу, ощупывая каждую мелкую трещинку. Я весь задрожал от того, какой сладковатой она была вкус. Чтобы унять дрожь, я вжался предплечьями, которые уже давно переместились на спину хена, в его крепкие мышцы. Боже, что я творю? В голове где-то очень издалека, будто из глубокого колодца, истерически кричало смущение, угрожая, что когда поцелуй прекратится, оно из колодца выберется, и я пожалею о том, что сейчас делаю, потому что оно доберется до меня и окрасит меня в самую красную из всех красных красок, которые есть у него в арсенале. Я отмахивался от него, пока мог. Язык хена тут же почти зеркально повторил движение с моей верхней губой, влажно проехавшись по ней, заставляя вздрогнуть от неожиданности. И от осознания, что сейчас это происходит со мной. Мы целуемся. Прямо сейчас. Эта мысль выстрелила в голову. Словно язык хена вывел меня на секунду из-под этого опьяняющего гипноза. Даже глаза резко распахнулись сами одновременно с губами. Я вздохнул через рот, втягивая вместо кислорода жар, исходящий от подбородка Джинки. Хен тоже оторвался от меня, губы сразу же захолодило. Но буквально на долю секунды. Порывистый и чувственный выдох Онью-хена обжег их. От этого шумного звука закружилась голова, от живота по телу паутиной разлилась щекочущая изнутри истомная лихорадка. Я даже лежа ощущал, как задрожали колени. Даже лежа захотелось осесть куда-нибудь… Лидер, теперь уже глубоко вдыхая, накрыл мой приоткрытый рот своим, не оставляя между губами ни единого миллиметра, его язык быстро проскользнул внутрь, находя там мой. Нежно обвел его по кругу. От влажного сладостного соприкосновения слизистых такой же сладостной негой свело все тело. Я совсем терял голову. В тишине комнаты раздался еле слышный и почти жалобный стон, больше похожий на писк. С запозданием я понял, что это мои легкие только что вытолкнули его наверх через внезапно пересохшее горло. Странное ощущение: во рту было слишком мокро от шевелящегося там языка Джинки-хена, а в горло при этом будто насыпали песка. Я неумело, но трепетно скользил по немного шершавому языку лидера, сплетаясь с ним у себя во рту. Он собирал с моего языка слюну, оставляя на нем взамен свою. Зрение уже давно опять отключилось, глаза закрылись, погружая меня в темноту. Ослабшими руками я провел по спине хена, хотел сжать ладонями его плечи, но не смог: в руках словно не осталось костей. Во всем теле не осталось. Казалось, что меня можно было сейчас хоть в узел завязать без особых усилий, и я при этом даже ничего не почувствую. Потому мне хватило сил только на то, чтобы просто положить ладони на плечи по обе стороны от шеи. Джинки прижался ко мне еще теснее, языком проводя между моих губ, потом по самим губам, отрываясь от них и опять захватывая в горячие и чересчур бархатные тиски. Сколько раз я целовался в своей жизни? Наверное, хватит пальцев одной руки, чтобы пересчитать. И все поцелуи были не такими глубокими. И долгими. И эмоциональными. Я сейчас будто делал это первый раз в своей жизни. С причмокивающим звуком хен разорвал поцелуй, я сразу же начал часто глотать воздух через рот, пытаясь остудить пожар внутри, но тщетно, хен не убирал голову далеко. Его тяжелое дыхание облизывало лицо, получалось, что я дышал горячим облаком, что, конечно же, никак не способствовало охлаждению. - Я... Представлял себе это... - зашептал лидер, я машинально открыл глаза, смотря на него, - как целую тебя. Пытался понять свои ощущения при этом... - он склонился ниже, оставляя мокрый отпечаток в уголке губ, густо шепча продолжение реплики туда же, - но, оказывается, целоваться с тобой в реальности намного приятнее, чем в фантазиях. От этих слов смущение все-таки резко выскочило из того глубокого колодца, и, как оно и обещало, перехватило дыхание, пригнало кровь к лицу. Если бы не полумрак, мои покрасневшие щеки было бы видно за километр... Боже, что же он такое говорит? Ему приятно целоваться со мной?.. Ох... Смущение мстило нещадно за свое заточение, нагоняя желание провалиться куда-нибудь сейчас же или хотя бы спрятаться под одеяло с головой, свернуться там калачиком и пытаться уместить в себе эту фразу, сказанную только что Онью-хеном. Равномерно распределить ее по телу, чтобы она не концентрировалась только лишь в сердце и не заставляла его гореть и хотеть выскочить на улицу под снег охлаждаться. Ничего из этого сделать было невозможно: и потому что под одеялом я мог спрятаться в таком положении только вместе с Джинки-хеном, и потому что я просто не мог шевелиться. Силы растворились в овладевшей мной лихорадке... …И потому что самый старший мембер нашей группы опять целовал меня. Я не поспевал за сменой своих эмоций. Только что я жутко стеснялся сказанных слов, а сейчас с готовностью раздвигал губы, впуская язык хена, прижимаясь к нему своим языком. Поцелуй творил чудеса. Наверное, я слишком сильно хотел этого, ждал, надеялся. И теперь тело не упускало возможности насладиться этим как следует, отметая все лишние и мешающие чувства в сторону. Еще вечером, я почти умирал от отчаяния, раздиравшего меня на куски, выгрызавшего внутренности, жаждущего оставить от меня одну пустую оболочку, наполнить ее болью. А сейчас Онью-хен зализывал мои раны практически в буквальном смысле, только делал он это через губы, но этого было более, чем достаточно. Даже так приятное тепло заполняло меня, излечивая. Еще вечером Джинки-хена было так мало, а сейчас было так много, что от передозировки можно было потерять сознание. Но даже от этого предусмотрительный организм меня оберегал, удерживая на поверхности, тянувшись всем существом к любимому человеку. Прошла минута, две, полчаса или час… Я не знаю. Я потерял счет времени, пока упивался пухлыми губами, проваливаясь в них. В груди жгло от недостатка кислорода и от переизбытка чувств. Онью медленно вобрал мою нижнюю губу, обволакивая ее языком, и так же медленно выпустил, перемещаясь по щеке, оставляя на ней два коротких поцелуя по пути к линии челюсти. Он устроился лбом на плече, моя левая рука сама переместилась к нему на затылок, ложась на пушистые волосы. Мы оба часто дышали, животы неровно сталкивались друг с другом, не совпадая в ритме. Губам, привыкшим к жару хена, окружающий воздух показался почти ледяным. На языке остался странный вязкий привкус. Я сглотнул в попытке смочить умоляющее о хоть какой-нибудь жидкости горло. Понял, что вместе со своей слюной только что проглотил и слюну Джинки-хена. Теперь она была не только во рту... ‒ Я, тепрь, нверное, никогда не усну, ‒ зачем-то пролепетал я, глядя в потолок. Язык заплетался, стал тяжелым и неповоротливым. Наверное, я опять пьяный. Онью напоил меня собой. То, что я сказал, было правдой. После всего произошедшего только что уснуть еще раз этой ночью будет подвигом для меня. Тяжесть головы Джинки-хена исчезла с плеча, рука сползла с затылка. Он виновато воззрился на меня: ‒ Прости. Ты же плохо себя чувствуешь, а я накинулся на тебя... Ох, нет-нет-нет! Зачем хен винит себя? Да я готов на самом деле лишиться сна на всю жизнь, лишь бы испытывать все это снова и снова! ‒ Нет! - я сжал пальцы на его боках, панически вглядываясь в глаза, - тебе не за что извиняться. Мне же тоже по... - тут я осекся, понимая, что смущение все-таки вернулось обратно и прищемило язык, но я попробовал еще раз, - понра...вилось. Последнее слово я почти прошептал. Можно было подумать, чем тише я его произнесу, тем менее смущающим оно будет. Как бы не так. Я сильнее сжал пальцы на футболке нашего лидера, сопротивляясь желанию стыдливо отвести взгляд. Лицо горело, будто находилось рядом с открытой духовкой. И ведь слова «понравилось» было недостаточно. Оно было очень мало́ для того, чтобы в него уместились все, что я сейчас испытывал: от радости до эйфории, от шока до счастья. Да и существовало ли такое слово? Емко описывающее чувства того, кто, сначала, потерял все, а потом обрел заново. Обрел даже больше того, что было. Джинки-хен грустно вздохнул, прикрыв глаза, и так же грустно улыбнулся. Он прижался ко мне и перевернул нас обоих на бок. Голова оказалась лежащей у него на руке, а лицо почти уткнулось в грудь. ‒ Тэмин, ‒ шепотом выдохнул хен, опаляя мне лоб и гладя по макушке. ‒ Ммм? ‒ слабо откликнулся я. Сердце толкнулось особенно сильно, когда я услышал свое имя из уст Джинки. После поцелуя оно звучало как-то по-особенному, более весомо. Будоражило кровь. Но Онью ничего не говорил, только еще раз повторил: ‒ Тэмин… После чего мягко поцеловал меня в лоб через волосы. Я блаженно прикрыл глаза и дрожаще выдохнул. Затылок защекотало мурашками. Я таял, почти ощущал, как медленно растекаюсь по кровати… Губы сменились подбородком, прислонившимся ко мне. Хен обвил меня за шею и спину. Я же обнаружил свои руки, когда они уже ладонями неторопливо ползли вверх по груди хена, натыкаясь на ключицы. Еще выше, к плечам, остановились там, сжимая их. Рукам все больше нравилось действовать самостоятельно, даже не спрашивая разрешения. Гуляли там, где им вздумается. Мне только и оставалось удивленно находить их уже не там, где они были секунду назад. Нет, я точно совсем не трезв. Меня швыряло от дикого смущения к невиданной для меня смелости. Точнее, смелыми тут были только мои руки. Я же сам уже запоздало сгорал в огне неловкости, понимая, что левая рука пустилась дальше в путешествие, ей очень захотелось пощупать оголенную кожу хена на шее. Такую нежную и приятную… «Ты же понимаешь, что ты сам этого хочешь? Не рука твоя, а ты!» Ну, конечно, я понимал! Потому и сгорал! Я стеснялся своих желаний. Они были, как новая обувь: поначалу, непривычной. Они тоже пока не подходили моему телу. Только, в отличие от обуви, они были настолько огромными, что были велики мне. И это мне нужно было расти до них. А сейчас я чувствовал в них себя неуклюже, словно, правда, нацепил на себя какие-нибудь сапоги на десять размеров больше и пытался в них ходить. Сразу же вспомнился тот мой ночной поход в комнату Джинки-хена, когда я тайно целовал его во сне. Тогда я был смелым, но только лишь потому, что меня никто не видел. Онью-хен накрыл мою ладонь, лежащую на шее, и приподнял. И не успел я испугаться, почему он это делает, он поднес ладонь к губам и прижался ими ровно к середине, посылая такой мощный разряд тока, что я чуть не выдернул руку из этой сладкой пытки. Повернувшись обратно к моему лбу, хен отпустил ладонь. Мы вернули руки друг другу на плечи и замерли. Никто из нас не шевелился. Были слышны только тихие звуки дыхания. Ну, и еще, наверное, моего сердцебиения, которое темп свой замедляло очень неохотно. Я точно его слышал. Плавно в голове начинали копошиться мысли, вылезая из своих укрытий, куда они до этого попрятались от одурманивающего тумана наслаждения. Но даже так, когда они потихоньку заполняли голову, я смотрел на них будто со стороны. Как-то лениво. Будто мысли были не мои. Но и отмахиваться от них я тоже не мог. Активнее всех ворочалось воспоминание о той фразе, сказанной недавно лидером, которую я не переварил как следует, зацепившись только за ее конец. «Я представлял себе это. Как целую тебя. Пытался понять свои ощущения». И за воспоминанием сразу же в ряд выстроилась куча вопросов, любопытно выглядывая из-за него и выжидая, на кого же из них я первым обращу внимание. Как? Когда? Если хен о таком думал, то он уже знал в тот момент, что чувствует ко мне что-то? Но он же отверг меня поначалу, значит, тогда он еще не чувствовал? Сердце неприятно сжалось, слишком сильно хлыстом его ударили мысли о тех ужасных днях. Я зажмурился, стараясь затолкать эти черные воспоминания обратно в глубину, не позволяя им разгуливаться и нанести еще больший вред. ‒ Я так сильно скучал по тебе, ‒ прошептал я, обвивая Джинки одной рукой за талию, и придвинулся ближе, пытаясь спрятаться от мрачного прошлого в близости хена. Волосы зашевелило глубоким вздохом: ‒ Я тоже очень скучал по тебе. И не сразу понял, что скучаю не только, как по другу. И... Слишком долго к себе прислушивался. Прости меня, Тэмин, ‒ в голосе хена опять засквозили ноты вины, играя свою мелодию грусти. Я задрал голову, глазами находя глаза Джинки-хена: ‒ Хен, ничего. Я понимаю, ‒ быстро выпалил я, чтобы прогнать эту грусть из голоса лидера, он в свою очередь, опустил голову, находя мой взгляд своим, ‒ я же тоже не сразу понял, что со мной происходит. Даже, когда увидел тебя, когда ты вернулся сюда, не понимал. Я до сих пор помнил, как чувство чего-то огромного и мешающего дышать, но при этом приятно тяжелого поселилось во мне. И не понимал, что это было. И как оно шевелилось при виде хена, брыкалось. Вот как сейчас. Только теперь оно еще удовлетворенно мурлыкало, получая такую долгожданную ласку от того, чье внимание оно так старалось привлечь. ‒ А когда понял, вроде удивился, а вроде и не удивился, ‒ продолжал я, выпаливая мысли так, будто был до сих пор пьяным, не успевая лепить из них что-то имеющие четкие очертания. В этом были виноваты глаза Онью-хена. Я смотрел в них, и осознание того, что они взирают на меня с теми же чувствами, которые я сам испытывал к хену, перекрывало все другие мысли, не давая им сформироваться как следует. ‒ Точно, не удивился. Это же ты. Ты же особенный. Для меня. Я все продолжал зачарованно лить из себя поток признаний, видимо намереваясь бесконтрольно вылить все, что накопилось во мне за это время. Чтобы бурлящий котел эмоций расплескивал свое содержимое не только внутри меня… ‒ Я люблю тебя. Этих трех слов было так мало, как и слова «понравилось» для того, чтобы описать, что происходит в душе. Меня жгло желанием вскрыть себе грудь, выложить оттуда все, что там было, чтобы Джинки-хен смог увидеть это, потрогать. Понять, насколько сильно во мне все это. Но, конечно, это было невозможно. Как же хочется повторять эту фразу каждую секунду. А еще лучше кричать. Но я уверен, что даже в этом случае не смогу передать своих чувств… Но тело подсказало мне один способ, смущение даже не успело сказать ему «стоп», отдернуть. Рука уже лежала на щеке Онью-хена, я тянулся вперед, остановившись перед губами хена в миллиметре, колеблясь. Мрачное темное прошлое без Джинки все еще стояло рядом со мной, неторопливо щекотало, тянуло, хотело увести за собой, опять заставляя сомневаться в происходящем и бояться, что хен сейчас меня оттолкнет. Но он не оттолкнул. Не оттолкнул. Не оттолкнул! Я орал это у себя в голове, пока прижимался к губам нашего лидера. Сердце восторженно замаршировало, когда хен очень ласково обхватил мои губы. Господи, он, правда, теперь со мной? И мы с ним теперь… встречаемся?! Еще один огромный булыжник шока с грохотом рухнул на меня, придавливая к кровати всей тяжестью, расплющивая. Будто бы я спал до этого момента и только сейчас очнулся, и реальность ворвалась ко мне, распахивая двери с ноги. Ладонь на щеке хена дрогнула, я успел еще несколько раз скользнуть губами по губам, задевая их кончиком языка, прежде чем срочно и отчаянно понадобилось вздохнуть. Булыжник шока выбил из меня почти весь воздух. Я открыл глаза и отодвинулся от лидера, заканчивая поцелуй. Смотрел на хена так, словно видел его впервые в жизни, разглядывая лицо, насколько это возможно было делать в полумраке. Но это был все тот же самый Джинки-хен. Мой любимый хен. Только теперь его роль в моей жизни стала еще более значимой. И незнакомой… Непривычной. Ведь одно дело, когда смотришь на объект воздыхания со стороны, видя только его спину, понимая, что он никогда не повернется к тебе… Но, неожиданно, он оборачивается. Смотрит. Идет навстречу. И это так ослепляет и бьет по голове, как выход на яркое солнце после долгого нахождения в кромешной тьме. Ладонь хена легла на мою, но он не отнимал ее от себя. Просто накрыл и большим пальцем медленно гладил по костяшкам: ‒ Я думал, что целоваться с тобой будет странно и непривычно. Я же никогда не делал этого… с парнями. Но с тобой это так естественно. Как будто я каждый день это уже делал раньше. Мне кажется, что я всегда был влюблен в тебя и не замечал этого. Как я мог сомневаться так долго... Хен говорил, и каждое слово резонировало в душе, понуждало ее приятно сжиматься в груди. Все-таки, между нами была связь, она никуда не пропала. Он озвучивал вслух мои же мысли, ровно повторял за мной. Залез в мою голову и прочитал оттуда текст. Мне так же казалось, что я любил Онью всегда и просто не замечал этого... И он думал точно так же. Мы оба были в этом похожи. Вот только мне все равно было непривычно. Телу было непривычно и неловко из-за неопытности. И от этого одна половина все еще была готова провалиться под кровать от смущения, но другой было все равно. Она хотела целоваться с Джинки-хеном всю ночь напролет. И весь день. И вообще, вечно. ‒ И я люблю тебя с самого начала. Еще с той встречи на крыше. И тоже не понимал этого. Только, когда разлучился с тобой, понял. И так испуга‒ Я осекся. Хотел сказать, что боялся, что он не ответит мне взаимностью и не примет. И ведь поначалу так и произошло, но ворошить этого сейчас был нельзя. Джинки-хен уже извинялся за это. И я не хотел опять видеть в его глазах купающуюся вину. Она и так мелькала там, выныривала на поверхность. Но Джинки, видимо, понял, что именно я не договорил: ‒ Теперь я здесь, с тобой. Теперь все будет хорошо, ‒ успокаивал меня он, гладя по голове. И все равно вина проскочила в его взгляде. Ну и кто меня тянул за язык вспоминать про это? ‒ Извини, пожалуйста. Я не хотел этого говорить. Оно само... «Тэмин, заткнись! И молча наслаждайся тем, что он рядом с тобой!». ‒ Ничего. Ничего... ‒ приговаривал он, поднимаясь выше, опять прижимаясь подбородком ко лбу, ‒ я понимаю. Я притих. Уже боялся говорить что-то, испортить. Сам начал пропитываться виной от того, что позволял прошлому дотягиваться своими щупальцами еще и до хена сквозь меня. Я закрыл глаза и пытался следовать совету внутреннего голоса, укутываясь теплом лидера, укрываясь им. И пытался сам согреть Онью-хена, ухватывая его за плечо, чтобы опять выгнать из него чувство вины, которое сам же в нем и посеял сейчас. В нем и так было его достаточно, а я только добавлял и добавлял удобрений, чтобы оно жадно росло еще. Я вздохнул и открыл глаза, сразу натыкаясь взглядом на шею Джинки. На кадык ровно посередине. Я вспомнил, как несколько дней назад на кухне первый раз испытал «неправильное» желание прижаться к шее Онью губами... Тепло хена делало свое дело, я продолжал пьянеть от его густоты, вдыхая. Не поспевая за пьяным собой, я оторвал ухо от подушки, потянулся вперед, пока жаркая кожа шеи под ухом Джинки-хена не оказалась близко ко рту и, не раздумывая, обхватил ее губами. «Что ты делаешь!» ‒ кричала та самая половина, уже вспыхивающая стыдом, желающая поднять меня на ноги и унести запереться в ванной. Но я пока еще мог сопротивляться ей. Даже выпустил язык, самым кончиком осторожно лизнул кожу, не размыкая губ. Соленая. Но все равно сладкая. Переместился чуть в сторону и проделал то же самое. Онью-хен, до этого неторопливо поглаживающий меня по голове, перестал дышать. Его пальцы особенно сильно проехались по затылку. ‒ Тэмин… ‒ сдавленно произнес он. От его голоса я очнулся. Стыдящаяся половина победила. Я быстро отодвинулся и перевернулся на спину, съезжая по подушке вниз. Потом накинул на лицо одеяло и застыл, спрятавшись в темноте. Этого для прятания показалось недостаточно, и я повернулся на бок спиной к лидеру, подтягивая колени к груди. Почти свернулся клубком. Ой-ей-ей! Нет, вот сейчас было слишком много для меня. Последняя капля довела концентрацию смущения до критической, и оно взорвалось. Я уже не смог с ним справиться. Я понимал, что со стороны выглядел глупее некуда. Сам лез к хену и сам же стеснялся. Сам целовал его, и сам же сбегал. Да как во мне могли умещаться совершенно два противоположных чувства? Стеснение и желание касаться. Я и сейчас хотел прикоснуться, вот только смущение надело на меня наручники. Хен сзади завозился, одеяло натянулось, а макушку лизнул прохладный воздух. А потом стало жарче вдвойне, когда одеяло вернулось на место, а Онью оказался со мной под ним: ‒ Трусишка, ‒ хен прошептал мне это прямо в затылок, заставляя волосы там же буквально встать дыбом. Как в тех мультфильмах про Тома и Джерри, когда у них от испуга карикатурно ощетинивалась шерсть. Готов поклясться, что на секунду мои волосы выглядели точно так же. А еще, я точно слышал в голосе хена легкую улыбку. Это хорошо: значит, я добился своей цели и смог хотя бы чуть облегчить чувство вины в нем. Пусть даже и неожиданным для самого меня способом. Господи, я поцеловал его. Сам. И не только в губы. Наружу рвался отчаянный дрожащий стон, я сморщился, чтобы не пустить его, заставить застыть там же, откуда он хотел выбраться. Точно, трусишка. Ладонь Джинки нашла в темноте мой локоть, и медленным движением съехала по руке вниз, оставляя за собой волну колющих мурашек, к моей ладони. Нащупал ее и обхватил. Конечно, я сразу же вцепился в ладонь хена свободной рукой. Не мог без него. Даже несмотря на смущение, раздувшееся еще больше, почти разрывавшего меня по швам, от только что метко подобранного Онью-хеном описания меня, я все равно тянулся к нему. Кислород под одеялом неумолимо сжигался, становилось жарко и душно, учитывая, что нас теперь было двое. Еще пара вздохов, и захочется выплюнуть легкие вместе с накапливающейся в ней духотой. Джинки-хен, наверное, почувствовал то же самое и раскрыл нас, почти до пояса. Я вздохнул полной грудью. А лидер придвинулся ближе ко мне, почти полностью прижимаясь к спине. И то, что одеяло было скинуто, не помогало. Мне так и было жарко. Жар струился от затылка с каждым выдохом хена, собирался в животе, оседал там... ‒ Нам, все-таки, нужно постараться уснуть, ‒ говорил Онью, размазывая меня ласковым голосом по простыням, ‒ завтра у нас будет время. И не только завтра. И ты будешь лучше себя чувствовать. Выздоровеешь от похмелья. ‒ Да, наверное... ‒ пролепетал я, совершенно не представляя, как буду засыпать с этим жаром внутри и снаружи. Но хен был прав. Я совсем запутался в эмоциях, а они запутались во мне. Смущение перемешивалось с неумолимой тягой к Джинки-хену, а счастье накладывалось на неверие, в которое я до сих пор периодически проваливался. Все, что я в последнее дни испытывал ‒ было сплошными серыми тучами, и я отвык от такой радуги из чувств. От нее разум превращался в кашу, неспособную ясно мыслить и выдавать хоть какие-нибудь осознанные фразы. Все, что я говорил и делал сейчас, было сказано и сделано будто вообще не мной. ‒ Тогда, спокойной ночи? ‒ Спокойной ночи, - отозвался я. ‒ Если совсем не получится уснуть, скажи мне. Я кивнул, но на самом деле я не собирался будить его, даже если мне суждено всю ночь не спать. И его руки я отпускать все равно не собирался, пока он позволял ее сжимать. Наверное, рано или поздно, он перевернется на другой бок: не мог же он пролежать весь сон так. Тело затечет. И пока я мог, переплел наши пальцы, придвинул ближе к груди. Бережно. Как самое дорогое сокровище... Уснуть, естественно, не получалось. Я то закрывал, то распахивал веки. Рука Онью через какое-то время расслабилась. Он уснул. А я слушал его размеренное тихое дыхание. Зачем-то старался попадать с ним в один ритм. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Одновременно. Тщетно. У него получалось медленнее. Моей же качающей бурлящую кровь мышце, нужно было больше энергии. Я никак не мог привести в порядок сердцебиение. Да и как тут его приведешь, когда за спиной лежит Джинки-хен, обнимающий меня, сказавший, что любит! Ну вот, опять сердце начало счастливо прыгать, как ребенок при виде шоколадки. А еще болеть. От счастья, оказывается, можно не только умирать. От него было настолько приятно, оно так сжимало грудь, что было почти больно. Нет, я точно не усну. Не усну...