Воронка

      Дальше мы ехали молча.       Я не знал, что он станет делать, когда мы приедем в квартиру. Было два пути: первый, либо он усадит меня перед собой и попытается поговорить, а если я откажусь, то его шутка про «привяжу к батарее» станет правдой, и второй, он просто трахнет меня за деньги безо всяких обязательств. Какой бы путь предпочли вы? Я бы выбрал второй.       Много же воды утекло после той вечеринки. После первого раза я не понял своих ощущений, и захотелось попробовать еще, ну, а дальше — я оказался слишком слаб, чтобы противостоять. Героин оказался сильнее меня: приход и ощущения были в стократ приятнее, чем от травы и мета — этого не описать словами, это надо прочувствовать на своей шкуре. Черт, я и спиды бросить не смог, а что я имел против него? Ничего.       Быть героиновым наркоманом — дорогое удовольствие. Деньги на счету быстро таяли, дом пришлось продать, и с тех пор я слонялся по притонам друзей-наркоманов. Когда вырученные с продажи деньги кончились, я нашел выход. Точнее, не я, а моя блядская натура — что может быть легче, чем продавать свое тело на улицах? Каждый раз, отдаваясь очередному любителю сладких мальчиков, я чувствовал себя грязной шлюхой. Впрочем, что тут скажешь — я ею и являлся.       Но с каждым разом поймать кайф все труднее. Увеличиваешь дозу все больше и больше, главное — не перейти черту дозволенного, иначе…ты сам знаешь, что будет иначе. На самом деле, все не так поэтично, как кажется. Я сам себе напоминаю больного раком, доживающего свои последние дни, который колется только для того, чтобы облегчить свою физическую и душевную боль. Физическая боль куда страшнее душевной. Что может быть хуже, когда болит каждая клеточка твоего чертового тела, а внутренности просятся наружу? Про другие проблемы со здоровьем я вообще молчу, а вены — это сплошные «дороги» со следами еще не заживших ранок.       Все, что происходит со мной сейчас — я целиком и полностью заслужил. Я отталкивал людей, которые меня любили, я совершал неординарные поступки, придумывая оправдание самому себе, что не понимаю, какими принципами руководствуюсь, хотя все я прекрасно понимал — я воспринимал жизнь как игру, и, в конечном счете, доигрался.       Родная, знакомая до боли квартира. Здесь все пропитано им, каждый предмет обстановки наполнен Манки. Господи, пусть я здесь в последний раз. Кто бы знал, как мне сложно было изображать такую холодность, но я должен был. Ради него. Зачем ему торчок, спустивший все деньги на наркоту? Я был бы для него лишь головной болью, обузой. Я ломал всю эту комедию для его же блага, и, возможно, через пару лет он сказал бы мне спасибо. Он, наверное, думает, какая я холодная и расчетливая блядь, ну и пусть, пусть думает — больше он меня все равно не увидит. Наша сегодняшняя встреча — не более чем простая случайность. А что станет с группой, спросите вы? Певцов ртом в нашем крае завались, они без труда найдут другого. Иногда ради счастья другого человека придется идти на жертвы.       Мы останавливаемся в коридоре, глядя друг на друга. В его глазах нет ни злости, ни сожаления, лишь одна тоска, черная и тягостная, что мне сделалось тошно. Под этим взглядом я словно оттаиваю как мальчик Кай из сказки про снежную королеву. Я подвигаюсь ближе и шепчу: — Один поцелуй. В последний раз…       Выражение лица его меняется, а в глазах загорается маленький огонек надежды. К горлу подступает комок, на глазах выступают слезы, я зажмуриваюсь, чтобы не расплакаться, и целую его: жадно, страстно, как и подобает последнему поцелую.       Он оторопело запускает руку в мои спутанные волосы, и отвечает на поцелуй. Дальше мы тащим друг друга в спальню, попутно снимая с себя одежду. Во взгляде Джеймса — ужас, мое тело убито в конец: бледная кожа усеяна ссадинами и царапинами, а в целом я напоминаю скелет — героин действует лучше любой диеты. Манк меняется на глазах, будто что-то животное просыпается в нем: он резким движением толкает меня на кровать, скручивает руки за спиной, перевязывая их ремнем, и переворачивает на живот. Я нервно улыбаюсь, значит, месть? Блюдо, которое подают холодным.       — Почему тебе можно делать людям больно, а мне нет? — язвительно произносит Манки.       Тупая боль сковывает тело, кажется, будто я начинаю терять сознание, но мой разум слишком привык к ней, чтобы просто так отключиться. С каждым толчком боль все резче, неприятней, но я даже звука не подаю. Единственное, чему я поддаюсь, это своим слезам, они бегут сплошным потоком, теплые, соленые, настоящие. Да, ебаный Джонатан, так тебе и надо, ты это по праву заслужил. Твой мазохизм тут как раз кстати — наслаждайся, чего же ты плачешь?       Я не знал, сколько времени продолжается эта пытка, но ласки Шаффера, пусть и грубые, умиротворяли. Слез уже не было; я буквально на секунду закрыл глаза, но уже почувствовал, что мои руки свободны. Джеймс стоял возле окна и курил; я, осознав, кто я и где нахожусь, занялся поиском своих вещей, разбросанных по квартире. Сейчас моим желанием было поскорее получить деньги и уйти: сбежать под власть героина. Я оделся, Джеймс презрительно оглядел меня, достал из кармана джинсов пару зеленых купюр и протянул мне. Я пересчитал деньги: здесь было больше, чем надо.       — Мне от тебя лишнего не надо, — процедил я и демонстративно швырнул в него лишние купюры. Он даже не поморщился и подобрал их с пола.       — Куда ты теперь? — несмело спросил он. Третий вопрос за сегодняшнюю ночь.       — Больше ты меня не увидишь, — ответил я. Спросит ли он еще что-нибудь?       Но он молчал. Я, больше не говоря ни слова, вышел из квартиры, спокойно закрыв за собою дверь.       Светало. Свежий утренний ветер бил в лицо; улицы были пусты и так невинно чисты, будто людей и не существовало вовсе. Я сделал глубокий вдох, прохладный воздух наполнил мои легкие: вот она, жизнь, а не мое дурацкое существование от дозы до дозы, где я вечно убегаю, скрываюсь от воспоминаний, боли, чувства вины…       Я вошел в квартиру, тихонько закрыв дверь, дабы не разбудить ребят. Тишина стояла мертвая, они, очевидно, спали — ну, а что еще могут делать люди, пусть и наркоманы, в четыре утра?       Картина маслом — дом усеян спящими парнями, даже девушками, кто спит на прямо на полу, кто на кресле, на диване, на кровати… Грязь, разруха, стены в неприличных рисунках и надписях. Вот он, ад на земле, где каждый ходит по острию лезвия, один неверный шаг и…       …и что?       Один неверный шаг, и ты свободен.       Не проще ли умереть, чем жить такой никчемной жизнью?       Проще.       Почему я не подумал об этом раньше? Видимо, такие мысли приходят к людям постепенно…       Щелк. Пламя зажигалки исправно нагревает металлическую ложку, заставляя растворяться тот самый белый порошок.       Я разместился на кухне, это, наверное, единственное место в квартире, где никого не было. Я не любил ширяться, когда кто-то был рядом. Это было как особое таинство, как священный ритуал, скрытый от посторонних глаз.       Я оглядел помещение. Такое странное ощущение, но вроде ничего необычного: кухонный гарнитур, холодильник, плита, стол…       Кухонный стол.       Манки.       Нет, не вспоминай.       Руки задрожали, чуть не расплескав содержимое ложки.       Я, скрепя сердце, подсыпал еще порошка, высыпав, в конечном итоге, весь оставшийся.       Больше он мне не понадобится.       Шприц был наполнен.       Я отложил его в сторону, засунул руку в карман и вытащил те самые зеленые купюры. Щелчок зажигалки — и они горят ярким пламенем в моих руках.       Черт, к чему весь этот пафос?       Как укус комара, тонкая стальная игла пронзает кожу, на которой почти нет живого места.       Ради тебя, Манк.       Жидкость в шприце тает.       Я не умру сразу, придется немного помучиться.       Так хорошо.       До тошноты.       Закрой глаза.       Кто здесь?       Не слушай их.       Закрой глаза.       Молодец.       Ну вот и все.

***

      *мистер Шаффер? *       *мистер Шаффер! *       — А, да, что? — Манки оторопело открыл глаза, пытаясь понять, где находится: женщина средних лет тормошила его за плечо.       — Ваш друг пришел в себя.       Он вскочил на ноги так же резко, как открыл глаза, что голова закружилась.       — Тише, спокойно, — произнесла она убедительным голосом, помогая ему удержаться на ногах. На белом халате красовался бейдж — доктор Лаура Андерсен.       — К нему уже можно?       — Да. Только ненадолго, он еще очень слаб.       Джеймс прошмыгнул как мышь за дверь палаты, бесшумно закрыв за собою дверь. Джонатан даже не взглянул на него: его взгляд был устремлен в потолок. Бледное, изнеможенное лицо его не выражало никаких эмоций. Больничная рубашка с рукавом до плеч обнажала худые исколотые руки; наверное, врачи с трудом отыскали место для капельницы.       — Джонатан? — позвал он вполголоса.       Джон повернул голову в сторону друга. Из темных глаз, обычно полных жизни, исчез живой блеск: не молодой парень глядел на него, а фарфоровая кукла со стеклянными глазами. Холодок пробежал по спине Джеймса, он пододвинул стоящий рядом стул ближе и сел.       — Как самочувствие? — не найдя ничего лучше, спросил он.       Джонатан снова уставился в потолок.       — А ты как думаешь?       — Тебя еле откачали, — с беспокойством в голосе произнес Манк.       — Зачем?       Манки поднял брови в немом недоумении.       — Я ведь хотел умереть.       — Но…почему?       Джон упорно продолжал буравить взглядом потолок.       — Ради тебя…- пролепетал он, и, выдержав паузу, продолжил, — я не хотел доставлять тебе проблем, и сбежал. Сначала из твоей жизни, а затем — навсегда.       Теперь Джеймс все понял. До него дошел смысл каждого его поступка, каждого шага, каждого слова.       — Зачем я тебе… такой? — всплеснул руками Джон, наконец, глядя на друга.       Ответ на этот вопрос был только один, и Джеймс его определенно знал.       — Затем, что я люблю тебя, чертов идиот.       В воздухе повисло неловкое молчание. Стеклянный взгляд Джонни начал словно оттаивать: к нему постепенно возвращались живость и тот особенный дьявольский блеск… Манк приподнялся со стула, склонившись над Джонатаном, пытливо наблюдавшим за его телодвижениями, и прижался своими губами к его губам; Джонни, помедлив с секунду, ответил на поцелуй. Губы были сухими, горькими на вкус как имбирь, но такими родными; длинные пальцы перебирали жесткие дреды Джеймса.       — У вас еще… — заглянув в палату, доктор Андерсон оборвала фразу на полуслове, и, неловко смутившись, быстро закрыла дверь. Им было все равно. Теперь никто и ничто не смогут их разлучить.       Манки оторвался от губ любовника. Джон окончательно «ожил»: темно-карие глаза его засверкали, а на бледных щеках проступил румянец.       — Теперь ты от меня никуда не денешься.

***

      — Я вижу, у нас новые лица, — произнес мужчина, главный палач, судья и наставник в одном лице. Волосы его были подернуты сединой, хотя он был не так уж и стар, видимо, жизнь хорошенько потрепала его, на носу — очки, из-за чего он был похож на академика какого-нибудь ВУЗа.       Джонатан оглядел сидящих вокруг: парни, девушки.… Все они здесь для того, чтобы избавиться от наркозависимости, и он в их числе. Он согласился на это мероприятие только ради Манки, вся его жизнь сейчас была только ради Манки. Он отвез его в этот реабилитационный центр, где предстояло прожить около месяца. Без наркотиков. Без Джеймса.       — Может быть, вы представитесь? — спросил мужчина, акцентируя внимание на «вы», и оглядел Джона с головы до ног.       — Окей, меня зовут Джонатан Дэвис, — слегка смутившись протянул он.       — Продолжайте, — попросил мужчина, — расскажите о себе. Будьте предельно откровенным, ни я, никто из здесь сидящих не упрекнет вас.       Джонатан задумался на секунду, а затем продолжил.       — Сначала я баловался метом, потом подсел на героин. Чтобы заработать на дозу, я спал с мужиками за деньги. Достаточно? — ухмыльнулся он, глядя на реакцию остальных. — Ах, да, это еще не все. Еще я гей, и хотел умереть ради своего любимого, но выжил, и он — единственная причина тому, почему я еще жив. Именно он привез меня сюда, и я люблю его больше жизни.       Гробовая тишина повисла в воздухе. Парни и девушки отреагировали по-разному. Кто-то смутился, кто-то отнесся к этому с пониманием, кто-то чуть было не пустил слезу. Наставник услужливо кивнул:       — Спасибо за откровенность.       Джонатан тем же вечером не стал ждать, пока Шаффер позвонит, и позвонил ему сам.       — Алло, — ответил голос на том конце провода.       — Привет, — сладко протянул Джон.       — Привет. Как ты там?       — О, я — не очень, но терпимо.       — Как тебе программа 12 шагов?       — Бред, если честно, я же говорил тебе. Как там, «мы признали свое бессилие перед своей зависимостью, признали, что наша жизнь стала неуправляемой»… — пародируя голос наставника ответил он.       Джеймс вздохнул.       — Даже не думай, я тебя оттуда не заберу, пока ты не пройдешь все 12 шагов.       — Я и не надеялся, — улыбаясь произнес Джон, — только мысли о тебе и спасают. Знаешь, если бы я сейчас тебя увидел…то накинулся бы прямо там.       — Не начинай, Хив, — с блаженной улыбкой ответил Манк, — от одной мысли об этом у меня уже встает.       Джонни захихикал в трубку.       — Займи удобную позу, расслабься и представляй…       — Идиот…!       — Нет, я серьезно! — уже в полный голос рассмеялся Джонатан. — Такие ангелы как ты не дрочат?       — Хив! — Манки смеялся.       — Ой, прости, мастурбируют.       — Ладно, продолжай.       — Быстро же ты сдался, — улыбнулся Джонни и по-девичьи закусил губу, — я медленно снимаю с тебя футболку…       Наконец, настал день отъезда. С одной стороны, Джонатан был безумно рад наконец поехать домой, а с другой — уезжать не хотелось. Он довольно тесно общался с парой ребят, они оказались неплохими людьми, что диву даешься, на какую кривую дорожку они ступили. «Достигнув духовного пробуждения в результате выполнения этих шагов, мы старались нести весть об этом другим наркоманам и применять эти принципы во всех наших делах» — он помнил эти слова наизусть. Обменявшись крепкими рукопожатиями с Кельвином, так, оказывается, звали их наставника, он попрощался с остальными ребятами, пожелал удачи и зашагал к машине Джеймса.       — Ты какой-то…другой, — сказал Джеймс после долгого приветственного поцелуя.       — Какой? Я все тот же извращенец Дэвис, — пролепетал Джон.       — Не знаю… — улыбнулся он в ответ.       — Может, я поведу? — игриво спросил Джонни.       — Нет! — категорически ответил Манк, — ты помнишь, к чему это привело?       — Но сейчас я трезв и не упорот! Да и учиться же как-то надо.       — А права?       — Дай мне проехать всего пару кварталов, — в шутку захныкал он.       Манки сдался, и они поменялись местами.       — Вот так-то лучше.       Джеймс очнулся только тогда, когда понял, что Дэвис совсем свернул с нужного пути.       — Куда ты нас везешь?       — Сейчас узнаешь, — похотливо ответил он.       Свернув в какой-то переулок, он остановил машину.       — Джонатан? — улыбаясь спросил Манк. Джон ничего не ответил, лишь расстегнул ширинку джинсов любовника и опустил голову вниз.       ...       Мокрые от пота, они оделись и сели на передние сиденья. Казалось, они действовали синхронно: открыли окна, достали сигареты и закурили.       — Знаешь, я смог побороть мет и героин, но один наркотик бросить так и не смог, — выдыхая дым, сказал Джонни.       Манк смерил его настороженным взглядом.       — И какой же?       — Он называется «Джеймс Шаффер». Зависимость от него не поддается лечению.       — Зато он вполне легальный, — Манк расслабился и слегка улыбнулся, — и его легко достать…       — Бесплатный… безвредный… — улыбнулся Джон, — его можно употреблять вечно.       Он затянулся, и, не выдыхая дыма, прильнул к губам Джеймса. Дым из его рта плавно перетек в рот любовника, он хотел бы продлить поцелуй, но воздуха не хватало, и он отстранился.       — Люблю тебя, — пролепетал он, приложив ладонь к щеке Манка.       — А я-то тебя как, — выдохнул дым Джеймс, — я поведу.       Он повернул ключ в замке зажигания, и автомобиль тронулся.