"Боги среди нас"

Он говорил, что тяжести нет И в подтвержденье в небе летал. ©

— Слушай, мне так плохо, у меня всё болит, я ненавижу, ненавижу, ненавижу свою жизнь, Господи… — Так. — Он сажает меня как маленькую: я реву, шмыгаю носом, в общем, страдаю от всей своей широкой и несчастной души. — Без паники, мама Юра уже в пути и сейчас всё поправит! Пока он вертится и химичит какой-то коктейль из какао, молока, пряностей и какого-то сиропа (орехового, судя по запаху), я хныкаю и рассказываю о своей несчастной судьбе. О том, что на работе меня не любят, не ценят, новый коллектив не принимает, я ни на кого не похожа, мой парень меня не любит, а если и любит, то от безысходности и не имения других вариантов, я плохо выгляжу, плохо рисую, у меня нет никаких талантов… а ещё на ступнях появились каких-то красные пятна, и это уже совершенно невыносимо. И мне хочется купить третий Дарк Соулс, но у меня нет лишних денег и в ближайшее время не предвидится… Он не спорит со мной, не убеждает меня горячо, что я неправа, не успокаивает, не говорит, что будет лучше, не вставляет провокационных вопросов, которые заставят меня думать как-то иначе. Он просто слушает меня, иногда переспрашивает, когда на мгновение возникает пауза, и я продолжаю свой обильный поток жалоб. На самом деле я сейчас недовольна его поведением, мне бы хотелось, чтобы он вёл себя как-нибудь по-другому; не знаю, как, но по-другому. Более участливо, что ли? Но к чёрту, меня просто не устраивает вообще ничего в своей жизни. — Вот, держи. — Он ставит передо мной уютную кружку с толстыми стенками, ручкой в виде кошачьего хвоста и с восхитительно пахнущим коричневым варевом с маршмеллоу на поверхности. — Коктейль «Нахуй заебись» от мамы Юры. То, что нужно, когда всё вокруг дерьмово и лучше не становится. Я делаю глоток и улыбаюсь, как будто бы я в рекламе. Не удивлюсь, если нездорово-зелёный цвет моей кожи на глазах стал ярче и естественнее, а волосы приобрели совершенную укладку — прямо как это бывает в плохих фильмах после волшебного преображения. Но ведь это и правда было божественно вкусно. — Ох, ты мой герой просто, — говорю я, растворяясь в великолепных ощущениях от напитка. — Это просто… как будто новую жизнь вдохнули. — Это я умею, — хихикнул мой друг, и я улыбнулась вместе с ним: Томка, его жена, беременна уже вторым, и они планируют завести как минимум ещё одного ребёнка, если не больше. — Ты когда в последний раз ела? — Утром… кажется. — Кажется?! — Нет, утром, утром, точно. Часов в девять я себе тосты поставила… — Солнце, ты придурок. Понятно, почему у тебя всё дерьмово, ты ж не ешь ничего! И спишь, наверное, через раз? — Нет, ну сплю я много… — Знаю я твоё много. Солнц, понимаешь, какое дело… Он начинает говорить, и в его словах нет никакого психоанализа, глубоких копаний в душе и прочего мозговправляющего бреда. Он говорит, что надо спать как следует, что надо нормально есть, что это причина, а не следствия, хотя бы трети моих проблем, если не больше. — Понимаешь, — говорит он, попутно раскуривая белый Мальборо, — твоя проблема в том, что ты легко заводишься. Из-за мелочей, не мелочей — неважно. Тут вопрос реакции даже, а не силы стрессовой ситуации. Когда нормально жрёшь и нормально спишь, нервы сильнее становятся, понимаешь? Меньше проблем тогда начинает беспокоить. А всякое это преодолевалово, типа «будь сильнее, забей на печали, превозмогай себя» — это всё фигня, скажу тебе честно. Жрать и спать — вот что, по сути, надо. — И трахаться небось, — слабо шуткую я, проглатывая размокшую в коричневой пенке маршмеллоу. — Ну это само собой, — хохотнул он. — Но секс придёт от практики, а практика возникнет от любви, а любовь — от самоуважения. А у тебя уже на этом этапе всё весьма херовенько. — Спасибо, друг, — совсем не обиженно улыбаюсь я. Мы с ним дружим с института. Не знаю, почему мы вдруг начали общаться, но как-то так сложилось, что из всей нашей компании только у нас остался тесный контакт. Даже ещё более тесный, чем в институте: я, например, была на его свадьбе с Томкой, а он хватал меня за косу, когда я в порыве отчаяния от расставания хотела выброситься из окна, и затем кормил пельменями с васаби и силой укладывал спать. Не поверите, сработало. Конечно, я ещё долго переживала, но мне хотя бы не хотелось покончить с собой — или с тем коварным изменщиком, бросившим меня ради рыжей шестнадцатилетки. Хотя нет, с ним хотелось — и хочется до сих пор, но это не беда. Иногда мне становилось стыдно, что мой друг решает мои проблемы, а я ему совсем не помогаю, но он велел мне забить и не париться. — Слушай, дружба измеряется не бартером, окей? — говорил он, наливая мне и себе дешёвое красное вино. — И потом, ты мне помогаешь. Идейно и морально. И затем дружелюбно чокался с моим бокалом. Не помню, чтобы я когда-то видела его грустным или печальным. Он даже не был озадаченным ни разу: когда он выбирал подарок для Томки, он просто пришёл ко мне и сформулировал проблему — без переживаний, без нагнетания драматизма, без какого-либо намёка на волнения. Он мне всегда напоминал японских божков — знаете, таких круглых, счастливых и довольных, познавших нирвану, дзен или что там они ещё познают. С японскими божками моего друга также роднила любовь к Японии (в частности к аниме), виртуозное знание игр на японских игровых приставках, фанатическое обожание котиков (у них с Томкой их двое живёт, толстые такие, щекастенькие, невероятно пушистые), а ещё — почти буддийское спокойствие и умопомрачительная мимика. — За тебя, — я подняла кружку с остатками какао. — Не, — он покачал головой и поднял банку с пивом. — За тебя. Это тебе нужнее. Мы чокнулись и сделали по глотку, а я в очередной раз благодарила судьбу, что у меня есть такой потрясающий друг. С ним жизнь становится не такой уж и дерьмовой.