"Боги среди нас"

Как скривлюсь ужасным ликом, Как завою страшным криком! Страшная я, страшная, Ужасная, ужасная. ©

- Бабка твоя сейчас вместе со всеми вон там заседает, - и Нгуни кивнул мне в сторону бунгало на сваях, стоящим практически над тоненькой и чистенькой речушкой, огибавшей всю деревню. - Ты подожди, они скоро закончат, тогда и встретишь. - Ладно, - сказал ему я немного робко: я впервые в жизни выехал за границу и впервые - оказался в не цивилизованном месте. Несмотря на то, что я был взрослым и даже, можно сказать, умным мальчиком, я испытывал неловкость перед этими людьми за свою цивилизованную инаковость. Мне казалось, что мой проводник и хороший знакомый моей бабушки, Нгуни, посмеивается надо мной в сторонке, и это немного выводило меня из себя. Я очень уважал этого человека уже за первые полчаса знакомства с ним, но не считал себя настолько уж никчемным в походной жизни, поэтому старался показать, что я тоже чего-то стою и умею. Лучше бы и не начинал, в самом деле. Бабушка моя всю жизнь изучала забытые языки. Она поставила себе целью сохранить языки малых народностей и потому бросила мужа с двумя детьми, папой и дядей, и колесила по миру. Уже долгое время она жила в Центральной Африке, кочуя из одного племени в другое. В длинных письмах, которые она исправно присылала всё это время, она описывала жизнь в этих племенах и свои приключения: как её чуть не убили враждующие кочевники, как она жила без средств к пропитанию в джунглях и как научилась орудовать мачете. Несмотря на то, что жизнь бабушки складывалась в этих местах весьма специфически, она не стремилась домой и не приехала даже получать свой грант на дальнейшие исследования - ей привезли его через курьера, пробравшегося к месту пребывания. Отец, впрочем, восхищался ею, хотя и рассказывал не раз о бабушке всякие ужасы. Дескать, в гневе она страшнее урагана: бабушка никогда не следила ни за словами, ни за руками, а один раз даже припечатала папу горячим утюгом... Но он всё равно её очень любил, и отвечал на каждое её письмо. Когда я был маленький, он и меня пытался заставить ей писать, и я даже слушался его, но в какой-то момент воспротивился и отказался переписываться с человеком, не проявляющим ко мне никакого интереса. Так я и жил да окончания вуза, а там уже лично мне пришло письмо от бабушки с приглашением на её место работы. Признаюсь честно, я не хотел приезжать. Мне не интересны ни бабушкины исследования, ни лингвистика, ни африканские племена; я знал её только из рассказов папы, дядюшки и деда, и образ, честно говоря, складывался устрашающий. Я не хотел знакомиться с такой морально далёкой от меня роднёй. Но я видел лицо отца, грустную надежду в его взгляде, и понял, что хоть недельки на две, но вырваться я обязан. Как бы мне не было от этого тошно. В аэропорте меня встретил Нгуни - крепкий намибиец, уехавший из родины и уже долгое время работавший вместе с моей бабушкой. В прошлом криминальный лидер своего района, сейчас Нгуни сверкал белозубой улыбкой, с чистотой объяснялся со мной на английском и даже хвастался знакомством с русской литературой. - У нас в Намибии есть водка "Пушкин", - рассказывал он, смеясь. - Хотя его дед был эфиоп, и у нас не должно было быть его водки. Её делают на основе маиса. Знаешь, что такое маис? - Кукуруза, - ответил я. - Верно, - сказал мне Нгуни и вдруг с серьезностью произнёс: - Твоя бабушка великий человек. Ты должен ею гордиться. Я промолчал, не желая показаться неблагодарной свиньёй. И вот из бунгало начали выходить люди. Я удивился тому, что вместо коренных африканцев в народных костюмах я просто видел мрачных людей, одевающихся точно так же, как европейский житель среднего класса (разве что одежда чуть более поношенная), курящих такие же сигареты и носящих такую же обувь. На меня смотрели равнодушно, не проявляя к моему изнеженному европейскому лицу никакого интереса. И затем вышла бабушка. На фотографиях с ней, которые мне показывал папа, она выглядела некрасивой, но очень достойной женщиной с царской осанкой и угрюмым, не дружественным лицом. Сейчас я видел кривую ведьму, пугавшую меня точно так же, как в детстве - Баба Яга. Густые волосы с проплешинами выглядели странно и отталкивающе, как будто у моей бабушки кто-то клоками выдирал её чудные локоны. Они были схвачены в толстую косу, из которой торчала одна прядь. Над нижней губой выступал жёлтый кривой зуб, кожа покрыта мерзкими бородавками и - я не сразу заметил, но правый глаз её зарос кожей, как будто на том месте когда-то давно была рана... Я вспотел, медленно выдохнул и не отводил от неё глаз, пытаясь смириться с тем, что эта лесная ведьма - моя родная бабушка. Она взглянула на меня единственным глазом, и по коже моей побежали мурашки: зрачок был крупным и чёрным, как кожа местных жителей. Она лихо сбежала по ступенькам, как будто возраст совсем не сказался на ней и приблизилась ко мне. Все смотрела на нас с интересом; я же сгорал от стыда - мне казалось, что на меня смотрят как на экзотическую зверушку не из-за моей бледной кожи, а из-за особой изнеженности, контрастировавшей на фоне моей бабки. Я не хотел, чтобы обо мне думали дурно, а эти люди не могут думать обо мне иначе... Бабушка подошла ко мне и резко обняла меня. Я поперхнулся и понял, что, если не ослабить хватку, то меня точно задушат. Она отпустила меня и посмотрела прямо в глаза вместо приветствия. Я не знал, куда деться, но и смотреть в другую сторону не мог - это было бы неприлично, в конце-то концов. Да и как можно смотреть в другую сторону, когда тебя гипнотизируют единственным чёрным глазом? - Пойдём, - сказала она мне. - Поищем тебе тут место, где ты будешь жить. Вечером я хотела устроить праздник в честь твоего приезда. Надеюсь, тебе понравится. Я смотрел на неё и понимал, что вырвусь из этого места нескоро, ой как не скоро. И что я должен приложить все усилия, чтобы остаться таким же, какой я есть - или вернуться абсолютно другим человеком. Третьего не дано. * Экаджати — одна из охранителей буддийского учения, является одной из самых мощных и жестоких богинь индо-тибетской мифологии. Экаджати является предводительницей дакинь и символизирует недвойственность дхармы. Также известна как Голубая Тара. Ее тибетское имя переводится как «Один локон».