Адольф и я

Было ли Хансу радостно? Отнюдь. Их отношения напоминали ему торт Захер: снаружи сладкий темный ломкий шоколад под тюрбаном битых сливок, а внутри неожиданная терпкая кислинка. Теперь художник (его художник?) был известен, и что-то тайно язвило Ханса, хотя в этом он стремился себя не признаваться. Баланс силы в их отношениях сместился: раньше это были известный журналист и никому не известный художник, теперь знаменитый на всю Вену художник и подзабытый из-за поездки в Берлин журналист. Ничто не тускнеет так, как слава репортера: сегодня тебя читает вся Австро-Венгрия и редактор требует всё новых и новых репортажей, но стоит только на месяц-другой выпасть из игры, как мало кто помнит имя знаменитости, а другие хищные журналюги уже заняли твое место в умах и душах австрийцев. Ханс искал способа отыграться. Нет, не отомстить Адольфу, а просто сделать сильный ход в игре жизни, чтобы о нём снова заговорили в салонах Вены с восхищением и лёгкой завистью. Только таинственный Баухаус мог его спасти. Именно поэтому он сидел в купе первого класса на мягком диване, а за окном пролетали краснокирпичные под красной же черепицей хутора, черно-белые коровы и фермеры в повозках, запряжённых самодовольными битюгами. *** В Веймаре на площади, где Шиллер и Гёте любовно держаться за ручки, стояло здание с оранжерейными окнами. Винтовая лестница, по которой снуют студенты и студентки (!) в странных шарообразных костюмах. Диковинные квадратные светильники, радиаторы отопления высоко на стенах вместо картин, а нюх-то у Баума отменный. И хотя он поклонник трансвеститов и набитый дурак, в розыске нового ему не откажешь. Всё еще под впечатлением, Ханс лихорадочно строчил в блокноте. - Герр Гропиус, к сожалению, вас принять не может, он участвует вместе со студентами в триадическом балете. - Что? - То есть, я хотела сказать, - поправила себя и причёску секретарша, - у нас нет преподавателей и студентов, есть только мастера и подмастерья. Флаттерхафту выдали брошюру с диковинным прямоугольным (и это в эпоху лиственно-извивающегося и изогнуто-фруктового модерна!) шрифтом. "Всё функциональное - прекрасно и всё прекрасное - функционально," - писал архитектор Гропиус во введении к ней. Репортёр заглянул в открытую дверь класса. Посредине стоял бритый наголо человек в тунике и круглых очках, чем-то похожий на Ганди, и вещал о психологии цветовосприятия. Затем перешли к дыхательным практикам. Да ведь это точно индийская йога, подумал Ханс. Потом Мастер дал задание своим подмастерьям нарисовать огонь, гнев, а в конце ещё и танец. Журналист сделал несколько снимков коридоров, мастерских и зданий снаружи. Неужели такой радикальный синтез прикладных искусств возможен в разорённой войной, полуголодной и довольно обывательской Германии? И сколько миру понадобится лет - тридцать, пятьдесят, сто? - чтобы понять Баухаус?