Чудо-юдо хищник

      Тишина, поселившаяся в нашем селении, пугала, особенно сегодня, в воскресение. Со вторника здесь объявлена тревога, закрыты школа и детский сад, "Дом Собраний" глядит на улицу "черными" окнами, где-то хлопают двери, атакуемые ледяным ветром.       Уже второй час я сижу на табурете возле входной двери, вздрагивая, когда сильные порывы ветра налетают на нее, стараясь выломать, я жду, когда вернется мама. Из дальней комнаты раздается жалобный плач, и я нехотя поднимаюсь с нагретого места. Плачет мой маленький брат. Он плачет не от голода, нет, от страха. Тихонько подхожу к кроватке, дрожащими руками вновь укутываю стряхнувшего во сне одеяло брата, покачиваю кроватку, с тревогой глядя на двухлетнего Гришу. Малыш успокаивается, цепляется ручками за маленького бегемотика, которого ему привез папа из последней командировки, и, как мне кажется, вновь засыпает. Я опускаюсь на пол рядом с кроватью, обхватываю голову руками. "Как можно дальше жить здесь, когда даже маленькие дети чувствуют опасность?" Хлопает дверь. Я вздрагиваю, воображение рисует страшные картины, которые я пытаюсь отогнать, но увы, все мои усилия тщетны. Резко вскакиваю, вылетаю в коридор и врезаюсь в широкое плечо, одетое в холодную зимнюю . Поднимаю глаза. Папа... Папа! - произношу я уже вслух, обхватывая отца за шею руками и прижимаясь к нему всем телом. Он в ответ подхватывает меня и обнимает. Его горячее дыхание щекочет мне шею. Так мы стоим несколько минут, не произнося не слова. И вот, отец опускает меня и треплет рукой по светлым волосам, так похожим на его собственные. Он по-прежнему молчит и только улыбается. Мой отец не говорит, никогда. И все, что он чувствует, о чем думает, чего хочет, мы, я и мама, понимаем по его глазам, которые порой меняют свой цвет от небесно-голубого до иссиня-черного в зависимости от его настроения. Только тут я замечаю, что он все еще в верхней одежде. Пап, раздевайся скорее. Хочешь чаю? - я уже спешу на кухню, зная, что папа ответил бы "да". Я поставил чайник, вытащил из буфета любимое отцовское смородиновое варение и корзинку с печеньем. Нахожу отца возле кроватки брата. Он склонился и с умилением в глазах смотрит на младшего сына. Гришенька, будто чувствуя близость отца, крепче сжимает ручками свою игрушку и блаженно улыбается во сне. Папа манит меня к себе и обнимает, по-прежнему глядя на моего братца.       Потом мы долго пили чай с вареньем. Я рассказывал отцу все интересные события, произошедшие за тот месяц, что он отсутствовал, вот только не упоминая о самых последних и самых страшных, а отец лишь сидел, слушал и иногда улыбался. Я рассказывал это все слишком эмоционально, поэтому папе приходилось несколько раз подносить палец к губам, тем самым давая понять, что своими криками я могу разбудить Гришку. Тогда я немного успокаивался. После отец помог мне перемыть всю грязную посуду и отправился распаковывать вещи. Прошло около двадцати минут, и он поманил меня в их с матерью спальню. Мне не разрешалось играть здесь - слишком много было ценных вещей. Но отец ведь не играть меня сюда звал. Да, не играть. С более чем серьезным видом он посадил меня на кровать, потрепал по голове и отвернулся к чемодану. Я пытался заглянуть за его широкую спину, но, увы, безрезультатно. И лишь тогда, когда я успокоился и смиренно стал ждать, сложив ручки на тонких коленках, отец повернулся ко мне, держа в руках три небольших свертка. Я не стал гадать, что бы это могло быть. Я вскочил на ноги, обнял отца за шею и принял из его рук подарки. Тут же, сидя на кровати родителей, я начал их открывать и разглядывать. В первом самом большом оказался толстый альбом в кожаном переплете. Они были очень большой редкостью, и я мечтать не смел, что когда-нибудь смогу хотя бы подержать такой в руках. Во втором и в третьем свертках я нашел два набора карандашей, простых и цветных, коробку с красками и кисточки. Отец знал мою одержимость рисованием, поэтому не мог преподнести мне лучшего подарка. Как следует все рассмотрев, я снова бросился в отцовские объятия, с жаром шепча слова благодарности. От восторга на глазах выступили слезы, и на несколько секунд я совершенно забыл причину своей тревоги. Я уже хотел бежать к своему соседу, Альке, а по совместительству еще и лучшему другу, чтобы похвастаться подарком, но мгновенно вспомнил, почему мне нельзя этого теперь делать. Улыбка сползла с моего лица, и из глаз теперь уже полились слезы страха и обреченности. Отец с беспокойством смотрел на меня. Все хорошо, папочка, все хорошо! - я снова улыбнулся и убежал к себе в комнату пробовать подарки. Рисовал я совсем недолго. Внезапно накатила усталость, и я повалился на кровать, оставив все художественные приспособления на столе. Сон мой был на удивление спокоен, другими словами, мне не снилось ничего.       Проснулся я уже ближе к вечеру. В висках неприятно стучало. Ох, зря я поспал на закате - подумал я, бросив взгляд на потемневшую улицу за окном. В доме раздавались чьи-то тихие шаги. Я выглянул в коридор и наткнулся на маму, которая направлялась прямиком в мою комнату. У нее было странное выражение на лице: вроде радостное, но и скорбное одновременно. Я сразу все понял- она рассказала отцу самое страшное, то, о чем умолчал я. Остаток этого дня я провел в бессмысленном скитании по дому. Не хотелось делать решительно ничего. Поужинав, я сразу отправился спать, чтобы больше не забивать себе голову страшными мыслями и предположениями. Воскресение закончилось.