Смерть не спросит

В детстве я видела просто сны. Обычные. Скучные. Те, что забываются через пять минут после пробуждения, оставляя после себя лишь липкое послевкусие непонятной тревоги. С перелётными птицами, почему-то летящими на юг посреди зимы — их серые крылья разрезают снежное небо, и это неправильно, это пугает, но ты не можешь объяснить почему. С нелепыми чудовищами под кроватью, которые оказываются просто ворохом старой одежды — мамины кофты, папины рубашки, скомканные в тёмном углу. С бесконечными коридорами школы, по которым я блуждаю в поисках кабинета, которого никогда не существовало, и шаги мои гулко отдаются от кафельных стен, и ни одной живой души вокруг. Я была наблюдателем. Всегда. Стояла в стороне — невидимая, тихая, застывшая — и смотрела, как разворачиваются события. Как люди — те, кого я ненавидела, — попадали в страшные ситуации. Как они падали с лестниц — я слышала хруст костей, этот мокрый, тошнотворный звук, и во сне он казался таким реальным, что хотелось зажать уши. Как их сбивали машины — я видела, как тела взлетают в воздух, как кружатся в медленном, нелепом танце, прежде чем рухнуть на асфальт. Как они тонули в реках, которых никогда не существовало — чёрная вода заглатывала их беззвучно, пузыри поднимались на поверхность, а потом исчезали. Я смотрела на их смерть без эмоций. Без страха. Без сожаления. Даже с каким-то холодным удовлетворением, которое разливалось под рёбрами, как мятная леденцовая прохлада. Потому что они заслужили. Они смеялись надо мной. Обзывали меня странной, психованной, ненормальной. Говорили, что у меня «крыша поехала», когда я рассказывала, что вижу то, чего они не видят. Тыкали пальцами в спину на переменах. Шептались за моей партой, думая, что я не слышу. Я не злилась. Я просто ждала. И сны приходили. Сначала редко — раз в месяц, может быть, даже реже. Я просыпалась с ощущением, что что-то должно случиться, но не знала — что. Потом чаще. А потом — каждую ночь, как по расписанию, как приговор. Я видела их лица — искажённые ужасом. Я слышала их крики — которые никто не слышал, кроме меня, потому что во сне я была единственной свидетельницей. Я чувствовала их боль — чужую, далёкую, почти нереальную, но от этого не менее острую. А утром просыпалась и шла в школу. Смотрела на них — живых, невредимых, глупых, — как они смеются, как жуют свои бутерброды на перемене, как списывают домашние задания. И ждала. Ждала, когда сон станет реальностью. Это случалось не всегда. Смерть — капризная дама. Она не любит, когда ей указывают, что делать. Иногда она забирала тех, кого я видела во сне, — я узнавала об этом из новостей или из перешёптываний учителей в учительской. Иногда — нет, и тогда я гадала, почему именно этот остался жив, чем он так угодил судьбе. Иногда — других. Тех, о ком я даже не думала никогда. Но я привыкла. Я привыкла быть наблюдателем. Стоять в стороне. Не вмешиваться. Не пытаться спасти. Потому что кто я такая, чтобы спорить со смертью? Кто я такая, чтобы менять то, что должно случиться? Я убедила себя в этом. Я повторяла это как мантру каждый вечер перед сном. Я в это верила. Но сейчас… Сейчас всё изменилось. Теперь я не просто смотрю. Я живу в них. В этих снах. В этой темноте. В этой крови, которая заливает мои руки, хотя я никого не трогала. Я перестала быть наблюдателем. Я стала участником. И я боюсь. Не за себя. За тех, кто рядом. Потому что теперь мои сны приходят не на тех, кого я ненавижу. Не на тех, кто смеялся и тыкал пальцем. А на тех, кто становится мне дорог. На тех, чьё имя я шепчу перед сном. На тех, чья улыбка заставляет моё сердце биться чаще. И я не знаю, как это остановить. Я не знаю, можно ли это остановить вообще. Я только знаю одно: когда придёт следующий сон — а он придёт, он всегда приходит, — я буду стоять там. И смотреть. И кричать. И ничего не смогу сделать. Снова.