Смерть не спросит

Ночь. За окном — Москва. Огромная, шумная, чужая. Город, который никогда не засыпает, — и в этом его величие и его проклятие. Огни рекламных щитов отражаются в лужах, оставшихся после недавнего дождя: красные, синие, жёлтые пятна дрожат на чёрной воде, как масло на поверхности. Машины проносятся по мокрому асфальту, их шины шипят, поднимая мелкие брызги. Где-то далеко воет сирена — то ли скорая, то ли полиция, то ли просто чья-то сигнализация, застрявшая в бесконечном петлеющем крике. Город не спит. Город живёт своей жизнью, равнодушной и огромной, — жизнью, которой Изабелла пока не принадлежит. Она сидит на краю кровати. Позвоночник прямой, ноги босые касаются холодного пола — ламинат, дешёвый, с имитацией дуба, каждая дощечка ледяная, как плитка в морге. Она смотрит на своё отражение в тёмном окне — стекло превращает её в размытый силуэт, бледное пятно лица, тёмные провалы глазниц — и медленно расчёсывает волосы. Щётка — старая, с деревянной ручкой, потемневшей от времени и влаги. Зубцы — металлические, редкие, с маленькими шариками на кончиках, чтобы не царапали кожу головы. Волосы у Изабеллы светлые, чуть ниже плеч, с лёгким пепельным отливом, который появляется только при определённом освещении — например, сейчас, когда ночник на тумбочке бросает тёплый жёлтый свет на её макушку. Щётка скользит по волосам. Раз. Два. Три. Размеренно. Успокаивающе. Почти как молитва. Почти как заклинание, которое должно отогнать то, что придёт, когда она закроет глаза. — Что будет дальше? — шепчет она в пустоту. Голос тихий, хрипловатый — сегодня она почти не говорила, только перекинулась парой слов с мамой за ужином и ответила «спокойной ночи» на прощание. Голос звучит чужеродно в этой комнате, незнакомой и пустой. Никто не отвечает. Комната — новая, чужая, ещё не пахнущая ею. Здесь нет её запаха — того, неуловимого, из которого складывается дом: смесь духов, книжной пыли и чего-то своего, личного. Свежевыкрашенные стены цвета топлёного молока — краска ещё слегка пахнет, химическим, резковатым ароматом, который смешивается с запахом новой мебели. Мебель из Икеи — плоская, безликая, стандартная, как у миллионов других квартир в этом городе. Её собирал папа, ругаясь сквозь зубы, путая шурупы с дюбелями и теряя ключ-шестигранник три раза за вечер. Пустые полки, на которых ещё не появились книги. Только чемодан у шкафа, раскрытый, как рана, из которого торчат вещи — чёрные свитера, серые джинсы, тёмно-синее пальто. Траурные цвета. Она не специально выбирала такие — просто так проще. Не надо думать, с чем сочетать. Не надо привлекать внимание. Изабелла откладывает расчёску. Кладёт её на тумбочку рядом с ночником. Зубцы оставили лёгкие бороздки на деревянной поверхности — не страшно, это не её тумбочка, не её дом, не её жизнь. Она смотрит на листок. Он лежит на тумбочке — вырванный из тетради в клетку, сложенный вчетверо, с неровными краями, которые она оторвала пальцами, потому что под рукой не оказалось ножниц. Бумага дешёвая, сероватая, слегка шершавая на ощупь. Она берёт листок в руки. Разворачивает. Движения медленные, почти неохотные — как будто она надеется, что бумага сама рассосётся, испарится, прежде чем она увидит то, что там написано. Но бумага не исчезает. «Раньше я была наблюдателем во сне, — написано её собственным почерком. Кривым, нервным, с нажимом, продавливающим бумагу. Буквы прыгают, строчки ползут вниз, к правому краю. — Наблюдала за смертью тех, кого я ненавижу. А сейчас… Темнота. Большая лужа крови. Что это значит?» Она читает эти строки в сотый раз. Палец скользит по словам, как слепой по брайлю. Она знает каждую букву, каждую чёрточку, каждый излом. Она помнит, как писала это — в четыре утра, после очередного сна, когда руки тряслись, а зубы выбивали дробь, и единственным способом вытолкнуть ужас наружу было записать его. Но ответа нет. Словно сама бумага насмехается над ней. Хранит тайну, которую не раскрыть. Или, может быть, тайны нет вовсе, а есть только сны — просто сны, просто кошмары, ничего больше. — Что это значит? — повторяет она громче. Голос срывается на середине фразы, превращается в хрип. Тишина. Только часы на стене тикают. Старые, круглые, с римскими цифрами и тонкими стрелками. Мама купила их на какой-то распродаже, думая, что они «придадут комнате уют». Тиканье мерное, бесконечное — как отсчёт времени до чего-то неизбежного. До того, что случится, когда она закроет глаза. Изабелла сворачивает листок. Кладёт обратно на тумбочку — уголок листа наезжает на основание ночника, и от лампы идёт лёгкое тепло, нагревая бумагу. Она ложится на кровать. Матрас новый, слишком жёсткий, непривычный. Подушка — низкая, синтепоновый наполнитель сбился в комки, и она чувствует их щекой. Одеяло — тонкое, байковое, с выцветшим рисунком из роз — не её одеяло, не её дом. Она закрывает глаза. Внутри — пустота. И страх. Липкий, холодный, который живёт под рёбрами и не даёт дышать полной грудью. Он сворачивается там, в районе солнечного сплетения, как живое существо, и пульсирует в такт сердцу. — Не хочу спать, — шепчет она в темноту. Но сон приходит. Он всегда приходит. Утро. Звон будильника разрывает тишину, как нож — шёлк. Противный, механический, настойчивый. Др-р-р-р-р-р-р-р! Звук вгрызается в череп, вибрирует в зубах, заставляет сжаться всё тело в один тугой комок. Изабелла дёргается. Глаза распахиваются — резко, до боли в веках. Она не понимает, где находится, кто она, почему так громко, почему так ярко светит солнце сквозь неплотно задёрнутые шторы. Рука сама собой шарит по тумбочке — не глядя, наощупь. Пальцы натыкаются на чашку с остывшим чаем, на телефон, на расчёску, наконец — на холодный металл будильника. Она не думает. Она не принимает решения. Просто пальцы смыкаются вокруг корпуса, и она с силой швыряет будильник в стену. Тот летит по дуге — некрасиво, кувыркаясь в воздухе, — с глухим стуком ударяется об обои и падает на пол. Металлический звон разбитого стекла — тонкий, жалобный, как писк мыши. Корпус отскакивает от плинтуса, прокатывается немного по ламинату и затихает где-то под кроватью. — Ненавижу, — хрипло говорит девушка. Голос — чужой, сиплый, будто она курила всю ночь или кричала. Может, она и кричала. Она не помнит. Она сидит на кровати. Волосы торчат в разные стороны — спутанные, сухие, сбившиеся в колтуны на затылке. На щеке — глубокий красный след от подушки, такой отчётливый, будто кто-то провёл по коже горячим утюгом. Тёмные круги под глазами залегают так глубоко, что кажутся синяками — лиловыми, размытыми, болезненными. Она похожа на панду — белую и чёрную одновременно, и это сравнение не вызывает у неё улыбки. За окном — серое зимнее небо. Низкое, тяжёлое, набрякшее снегом, который так и не решается упасть. Облака висят неподвижно, как мокрые тряпки на верёвке. Свет сквозь них пробивается тусклый, безжизненный — не день, не ночь, а какое-то серое ничто. Изабелла спускает ноги с кровати. Ступни касаются пола — ламинат ледяной, даже сквозь тонкие носки пробирает до костей. Она морщится, но не убирает ноги — пусть, какая разница. Встаёт. Колени подгибаются — она хватается за край тумбочки, чтобы не упасть. Голова кружится. Внутри — пустота, как будто за ночь из неё вычерпали всё содержимое. Она идёт в ванную. Коридор узкий, тёмный — мама ещё не вставала, свет не включала. Изабелла идёт наощупь, касаясь стены ладонью. Обои шершавые, с мелким рельефом — пупырышки царапают кожу. Ванная комната встречает её запахом стирального порошка и старой сантехники. Она включает свет — лампа под потолком мигает раз, другой, потом загорается ровным белым светом, слишком ярким для её глаз. Она щурится, подходит к раковине, смотрит на себя в зеркало. На неё смотрит чужая. Бледная. Уставшая. С мешками под глазами, которые залегают так глубоко, будто она не спала неделю, а не одну ночь. Светло-голубые глаза — когда-то яркие, как весеннее небо, — теперь потухшие, мутные, с красными прожилками, лопнувшими капиллярами у зрачков. Губы потрескались, в уголках — белая засохшая слюна. — Привет, — говорит она своему отражению. — Ты ещё жива. Отражение не отвечает. Отражения вообще не разговаривают. Но смотрит — тем же потухшим взглядом, тем же отсутствующим выражением. Она берёт зубную щётку. Пластиковая, синяя, щетина уже измялась — пора менять, но всё как-то не доходит. Выдавливает пасту из тюбика — мятную, белую, с синими полосками, — паста сворачивается на щетине спиралькой. Начинает чистить зубы. Механически. Бездумно. Щётка ходит вперёд-назад, пена скапливается в уголках губ, мятный вкус обжигает язык. Где-то за стеной — сверлит. Вж-ж-ж-ж-ж-ж! Звук пронзительный, как крик чайки, вгрызается в мозг, заставляет морщиться. Он идёт откуда-то сверху — может, с пятого этажа, может, с шестого. Соседи. Вечные соседи с их ремонтом, который никогда не заканчивается. Вж-ж-ж-ж-ж-ж! Дрель воет, входит в стену, выходит из неё, входит снова. Вибрация передаётся через трубы, через перекрытия, отдаётся в затылке. — Ну, какой пидор ночью сверлит? — шепчет Изабелла, потом громче, срываясь на крик: — Какой пидор?! Вж-ж-ж-ж-ж-ж! — Покажите мне его! — Она бьёт кулаком по стене. Кулак встречается с кафелем — больно, остро, отдаёт в запястье. — Я ему столько дырок в стене сделаю, что дрель ему больше не понадобится! Тишина. Дрель замолкает. Только эхо её крика ещё гуляет по ванной, отражаясь от кафеля. Изабелла выдыхает. Плечи опускаются. Она дочищает зубы — последние движения щётки, почти без пасты, просто пена. Сплёвывает в раковину. Белая мутная жидкость стекает в слив, оставляя на эмали тонкий налёт. Промывает рот холодной водой. Набирает полную горсть, подносит к губам, пьёт маленькими глотками. Вода ледяная — язык немеет, горло сжимается. — С ума сошла, — говорит она себе, глядя в зеркало. — Разговариваю со стеной. Следующая остановка — дурка. Она вытирает лицо полотенцем. Жёлтым, с вышитой розой в углу. Мама любит такие вещи — уютные, домашние, чужие здесь. Смотрит на себя ещё раз. Вроде бы жива. Вроде бы дышит. Вроде бы всё нормально. Только внутри — не нормально. Совсем. Изабелла идёт по пустынной улице. Ветер бьёт в лицо — холодный, злой, с мелкими колючими снежинками, которые не тают на коже, а царапают её, как песок. Она сжимает в руке портфель — старый, потрёпанный, из чёрного кожзама, который облез на углах. Оторванный ремешок болтается, цепляется за ноги, приходится придерживать его свободной рукой. Она одна. Улица пуста — ни машин, ни людей. Только ветер гоняет по асфальту прошлогодние листья, бурые, сморщенные, похожие на свёрнутые ладони. Деревья стоят голые, чёрные, их ветви тянутся к небу, как пальцы утопающего. Она подходит к дверям школы. Закрыто. На двух массивных железных створках висит замок. Старый, ржавый, с огромной дужкой — толщиной в палец, потемневшей от времени. В амбарном замке есть что-то средневековое, какое-то зловещее, неправильное. Такие замки вешают на воротах тюрем, а не на школах. — Твою ж мать! — Изабелла не сдерживается. Голос срывается, становится высоким, почти истеричным. — Один придурок всю ночь сверлит, другой замок на дверь вешает! Я что, зря прошла столько?! Она топает ногой. Сапог — тяжёлый, зимний, на толстой подошве — глухо ударяет в асфальт. Руки сжимаются в кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. — Все придурки! Пидоры! Дебилы! — Её голос разносится по пустынной улице, отражается от стен соседних домов, множится эхом. — Всё, хватит! Я устала! Я… Она замолкает. Посередине слова. Потому что чувствует. Кто-то смотрит на неё. Сзади. Это чувство невозможно спутать ни с чем — лёгкое давление между лопатками, холодок, ползущий вверх по позвоночнику, волоски на затылке, встающие дыбом. Она знает это чувство. Оно появлялось во сне, когда кто-то — не человек, не животное, нечто иное — наблюдало за ней из темноты. Медленно, очень медленно, Изабелла поворачивается. Сначала плечи. Потом корпус. Потом голова — последней, как у совы. За её спиной стоит девочка. Их возраста. На вид — шестнадцать. Может, чуть меньше. Чуть больше. Сложно сказать. Лицо у неё мягкое, почти кукольное — круглые щёки, маленький нос, пухлые губы. Волосы — цвета крем-брюле, тёплого, карамельного оттенка, с золотистыми прядями там, где падает свет. Они заплетены в две аккуратные косички, которые падают на плечи, и кончики косичек перехвачены маленькими резинками — синими, в белую крапинку. Глаза — тёмно-карие, глубокие, с длинными ресницами, которые отбрасывают тени на верхнюю часть щёк. Взгляд — настороженный, но не испуганный. Скорее любопытный. Изучающий. На ней — синее пальто. Слишком большое, будто с чужого плеча — рукава закрывают кисти рук, подол опускается ниже колен. Красный шарф, завязанный бантом, — небрежно, как будто девочка торопилась и затянула узел кое-как. Она стоит в трёх метрах. Переминается с ноги на ногу — сначала на правую, потом на левую. Теребит край шарфа — пальцы белые, тонкие, с аккуратными, ровно подстриженными ногтями. Стесняется. Но не уходит. — Привет, — говорит Изабелла первой. Голос у неё всё ещё злой, но она старается смягчить его, сделать тише. Делает шаг вперёд. Сапог скрипит по мокрому асфальту. — При-вет, — отвечает девочка. Голос у неё тихий, почти шёпот, но чистый, без хрипотцы. Как колокольчик — только очень далёкий. — А не знаешь, почему школа закрыта? — спрашивает Изабелла. — Не знаю, — отвечает девочка, и в голосе появляется чуть больше уверенности. — Я тоже удивилась. Она кивает в сторону дверей. Косички подпрыгивают, ударяются о воротник пальто. — Ясно. Изабелла смотрит на неё. Девочка смотрит на Изабеллу. Тишина зависает между ними, как мокрая простыня — тяжёлая, липкая, неудобная. — А как тебя зовут? — спрашивает девочка первой. Голос чуть громче теперь. Она делает маленький шаг вперёд — почти незаметный, но Изабелла замечает. И то, как девочка улыбается — уголками губ, робко, словно не уверена, что ей можно улыбаться. — Изабелла, — представляется блондинка и улыбается в ответ. Первая улыбка за сегодня. Нервная, кривоватая, но искренняя. Она чувствует, как мышцы лица расслабляются — там, вокруг рта, вокруг глаз. Как будто она забыла, что умеет улыбаться. — Красивое имя, — говорит девочка. — А меня — Зои. — Приятно познакомиться, Зои. Изабелла перестаёт улыбаться. Потому что чувствует. Что-то трётся о её ногу. Тёплое. Пушистое. Маленькое. Она опускает взгляд. Котёнок. Трёхцветный — белый, рыжий, чёрный, — как лоскутное одеяло. Пятна разбросаны хаотично — белое на груди, рыжее на ухе, чёрное на хвосте, который задран трубочкой. Глаза у него разноцветные — один голубой, прозрачный, как кусочек неба, другой зелёный, как молодая листва. Он трётся о её сапог. Спинка выгибается дугой, шерсть встаёт дыбом от удовольствия. Мурлычет — низко, грудью, и этот звук вибрирует, передаётся через подошву, через пол, идёт вверх по ногам. — Ой, — говорит Зои, наклоняясь. Она приседает на корточки — пальто распахивается, шарф сползает на бок. Осторожно, двумя руками, подхватывает котёнка под животик. Поднимает, прижимает к груди. Тот не сопротивляется — только жмурится, подставляет голову под её подбородок. — Смотри, какой милашка! — Зои поворачивается к Изабелле, глаза у неё блестят. — Ты видишь? — И правда милый, — соглашается Изабелла. Она протягивает руку, касается кончиками пальцев котёночьей головы. Шерсть мягкая, тёплая, под пальцами — крошечные уши, сложенные пополам, как конвертики. — Ой, а это же кошечка, — замечает Зои. Она заглядывает котёнку под хвост, смеётся — звонко, по-детски. — Я всегда мечтала о кошке. Она гладит котёнка по голове. Тот тычется носом в её ладонь, ищет тепло, мурлычет громче. — Зои, — вдруг говорит Изабелла. — Что? — Давай с этой минуты мы будем друзьями? Слова вылетают сами собой. Изабелла не планировала их говорить. Она не думала, не взвешивала, не готовилась. Просто открыла рот, и они вышли. Она смотрит на Зои. На её косички, на её смешной бант из шарфа, на котёнка в её руках. — Я предлагаю тебе дружбу, — добавляет она, и голос не дрожит. Зои поднимает глаза. В них — удивление. И радость. И что-то ещё — то, что Изабелла не может прочитать. Может быть, благодарность. Может быть, облегчение. Может быть, и то и другое. — Давай, — кивает Зои. И улыбается. Улыбка у неё тёплая, как солнечный луч после долгой зимы. От неё становится легче дышать. И Изабелле на мгновение кажется, что кто-то снял с её плеч тяжёлый груз — тот самый, который она носила столько лет, что забыла, каково это — быть без него. — А где ты живёшь? — спрашивает блондинка. — Здесь, недалеко, — Зои показывает рукой на дом за углом. Дом старый, кирпичный, облицованный серой плиткой, с облупившимися наличниками. — Вон тот подъезд. — А мне как раз в ту сторону. — Пошли. — Пошли. Они идут рядом. Котёнок сидит на руках у Зои, сворачивается клубком, закрывает глаза. Только кончик хвоста подрагивает — розовый, с чёрным пятном на самом конце. — А как ты назовёшь кошечку? — интересуется Изабелла. — Я назову её Лилу, — говорит Зои. Изабелла вздрагивает. Всё тело — разом, как от удара током. Плечи подскакивают, пальцы на портфеле сжимаются так сильно, что трещит старый кожзам. — Лилу? — переспрашивает она. Голос сел. Стал ниже. Чужим. — А что, плохое имя? — Зои смотрит на неё с тревогой. Брови сдвигаются к переносице, губы поджимаются. — Ты что! — Изабелла выдавливает из себя улыбку. Это стоит ей усилий — как поднять штангу, которую ты никогда не поднимал. Мышцы лица не слушаются, улыбка получается кривой, натянутой. Но Зои, кажется, не замечает. — Просто… у меня так собаку звали. Она убежала. — Изабелла отводит взгляд. Смотрит на асфальт, на трещины в нём, на маленькую лужу, застывшую в выбоине. — А ты напомнила просто о ней. — Ясно, — кивает Зои. Она ничего не замечает. Или делает вид. Прижимает Лилу к себе крепче, гладит по спинке. — Вот и мой дом. Они останавливаются у подъезда. Дверь — старая, деревянная, крашеная тёмно-зелёной краской, которая облупилась хлопьями. Кодовая панель — с выцветшими кнопками, некоторые цифры стёрты до белого металла. — Пока, Изабелла! — Зои машет рукой. Свободной рукой. Косички подпрыгивают. — До завтра! — отзывается блондинка. Зои открывает дверь — тянет на себя, тяжёлую, со скрипом. Шаг — и она внутри. Дверь захлопывается — глухо, с металлическим звоном. Изабелла стоит ещё минуту. Смотрит на дверь. На облупившуюся краску. На выцветшие кнопки кодового замка. Потом разворачивается и бежит домой. Сапоги шлёпают по лужам. Портфель подпрыгивает на плече, бьёт по бедру. Дышит она часто, рвано — не потому, что бежит, а потому что внутри что-то болит. Но внутри — тепло. Впервые за долгое время — тепло. Дома. Изабелла скидывает сапоги в прихожей — они падают на коврик с глухим стуком, оставляя мокрые следы. Расстёгивает пальто дрожащими пальцами, вешает на крючок — криво, мимо, пальто сползает на пол, но ей всё равно. Она идёт в свою комнату. Переодевается в домашнее — старые джинсы, вытертые на коленях, растянутый серый свитер, который принадлежал ещё папе. Свитер пахнет табаком и чем-то ещё — тем, что она не может определить, но что заставляет горло сжиматься. Садится на пол. Прямо на ламинат, холодный, гладкий, поджав ноги по-турецки. Перед ней — тумбочка. На тумбочке — тот самый листок. Развёрнутый. Как открытая рана. Она смотрит на него долго. Секунд тридцать. Может, минуту. Строчки расплываются, собираются снова. — Я боюсь, — говорит она тихо. Голос дрожит. Как струна, которую слишком сильно натянули. Она берёт листок. Сжимает его в кулаке. Бумага хрустит — тонко, жалобно. Мнёт, превращает в тугой бумажный комок, который упирается в ладонь острыми углами. Встаёт. Подходит к мусорному ведру. Ведро пластиковое, белое, с синим ободком. Внутри — пустой чайный пакетик, кожура от банана, смятая салфетка. Пахнет прелыми листьями и ещё чем-то кислым. Она заносит руку. Локоть сгибается, кулак оказывается прямо над ведром. И замирает. Голос. Не её. Чужой. Холодный. Бесполый. Как шёпот ветра в телефонной трубке. Как голос диктора в старом радио, которое ловит шум вместо станций. «Близкие… — говорит голос. — Кто тебе дороги…» Слова не громкие. Не тихие. Они просто есть — в голове, под черепом, между ушами. Они не проходят через уши — они рождаются внутри. Изабелла оглядывается. Резко, с хрустом в шее. В комнате никого. Только тени от уличных фонарей ползают по стенам, как живые — удлиняются, сокращаются, перетекают с обоев на потолок, с потолка на пол. — Кто это? — спрашивает она в пустоту. Голос — громкий, резкий, почти злой. Никто не отвечает. Только часы тикают. Она смотрит на бумажный комок в руке. Он тёплый теперь — от тепла её ладони. — Показалось… — говорит она себе. Медленно, раздельно, как будто убеждает ребёнка. — Точно показалось. Но она не выкидывает комок. Садится на корточки. Спиной к кровати, лицом к полу. Разворачивает бумагу — аккуратно, расправляя каждый залом, каждую складку. Бумага не слушается, норовит свернуться обратно, но она прижимает её ладонью к ламинату. Кривые строчки смотрят на неё. Как глаза. Как два тёмных, осуждающих глаза. — Если я выкину, это не значит, что беда пройдёт мимо, — говорит она сквозь слёзы. Слёзы текут сами. Не всхлипы, не рыдания — просто влага, которая собирается на нижних веках и скатывается по щекам к подбородку. Капает на бумагу, расплывается серыми пятнами. — Надо быть готовой ко всему. И держать глаза открытыми. Она гладит бумагу ладонью. Шершавую, тёплую, с размазанной тушью. Складывает её обратно — ровно, по старым сгибам. Кладёт на тумбочку. Поверх ночника — уголок листка накрывает половину абажура. Ложится на кровать. Смотрит в потолок. Потолок — белый, с мелкими трещинами, расходящимися от люстры, как паутина. Одна трещина длинная, тянется от угла почти до середины, разветвляется на конце. — Не хочу спать, — шепчет она. — Пожалуйста. Не хочу. Она закрывает глаза. Открывает. Закрывает. Открывает. Но сон приходит. Как всегда. Темнота. Изабелла стоит в пустоте. Нет стен. Нет пола. Нет потолка. Только чернота — густая, вязкая, бесконечная. Она чувствует её кожей — она холодная, как вода в проруби. Она слышит её — тихое гудение, как от трансформаторной будки. Она дышит ею — воздух тяжёлый, спрессованный, его трудно вдохнуть. — Изабелла! — зовёт кто-то. — Изабелла! Голос знакомый. Тёплый. Живой. Зои. — Зои? — отзывается блондинка. Голос глохнет в темноте, не отрываясь от горла. — Я здесь! Вспышка. Темнота исчезает — не постепенно, а разом, как будто кто-то щёлкнул выключателем. Изабелла стоит у дома. Того самого, куда Зои заходила час назад. Только теперь дом выглядит иначе. Старше. Облупленнее. Стены — не кирпич, а какой-то серый, шершавый камень, поросший лишайником. Окна на первом этаже заколочены досками. На втором — выбиты, стёкла валяются внизу, на асфальте, сверкают осколками в свете единственного фонаря. Фонарь мигает. Жёлтый свет вспыхивает — гаснет — вспыхивает. Вжик. Вжик. Вжик. Из подъезда выбегает Зои. Без пальто. Без шарфа. В одной тонкой кофте — синей, вязаной, с вытянутыми рукавами. Волосы распущены — косички расплелись, и они падают на плечи беспорядочной волной. На руках — котёнок. Лилу. Та же трёхцветная, те же разноцветные глаза. — Изабелла! — Зои бросается к ней, обнимает так крепко, что становится трудно дышать. Руки у Зои холодные — ледяные, как будто она только что из морозилки. Но она пахнет ванилью и корицей, и этот запах перекрывает всё — холод, темноту, страх. — Я так рада, что ты пришла! — Зои отстраняется, заглядывает в глаза. — Пойдём ко мне, посмотрим фильмы, поедим попкорн! — Пойдём, — кивает Изабелла. Внутри всё сжимается. Нехорошее предчувствие — тяжёлое, горячее — поднимается от желудка к горлу. Но она идёт. Потому что во сне у неё нет выбора. Потому что во сне она всегда идёт туда, куда её ведут. Они поднимаются на третий этаж. Лестница — узкая, с железными перилами, покрытыми ржавчиной. Ступени бетонные, стёртые посередине. Лампочка на площадке между вторым и третьим не горит — приходится идти на ощупь, держась за стену. Зои открывает дверь квартиры. Внутри — уютно. Пахнет ванилью и корицей — тот самый запах, который Изабелла уже чувствовала. На диване — пледы: клетчатый, вязаный, флисовый с единорогами. На журнальном столике — пульт, пустая кружка с остатками чая на дне, пара журналов. На кухне — кастрюля с попкорном, наполовину полная, золотистые ядра блестят под светом лампы. Зои хлопочет, как маленькая хозяйка. Насыпает попкорн в большую стеклянную миску — ядра стучат о стекло, как град. Ставит миску на стол. Включает телевизор — экран загорается голубоватым светом, освещая комнату. — Что будем смотреть? — спрашивает она. — Что хочешь, — отвечает Изабелла. Она садится на пол. Прислоняется спиной к дивану — обивка мягкая, вельветовая, полосочки врезаются в спину. Пол — паркет, старый, скрипучий, с тёмными пятнами в углах. Зои садится рядом. Накрывает их обоих пледом — клетчатым, шерстяным, колючим. Прижимается плечом к плечу Изабеллы. На экране — какая-то комедия. Люди смеются, говорят глупости, влюбляются. Изабелла не смотрит. Она смотрит на Зои. На её счастливое лицо. На то, как она жуёт попкорн — горсть за горстью, забавно морща нос, когда попадаются нелопнувшие зёрна. На то, как гладит Лилу, которая спит у неё на коленях, свернувшись калачиком. «Не дай ей умереть, — думает Изабелла. — Пожалуйста. Не дай». Вдруг Зои замирает. Перестаёт жевать. Рука с попкорном застывает в воздухе. Глаза расширяются. Она смотрит под диван. — Лилу? — зовёт она. Котёнка нет на коленях. Плед примят, но пуст. — Лилу! — Зои встаёт. Плед сползает на пол. Попкорн рассыпается из миски — белые хлопья падают на паркет, на ковёр, на плед. Зои начинает искать. Заглядывает под шкаф — встаёт на колени, опускает голову до самого пола. Заглядывает под кресло — отодвигает его, ножки скрипят по паркету. Заглядывает за шторы — дёргает их, ткань шуршит, карниз дребезжит. — Зои, что случилось? — спрашивает Изабелла. Она встаёт. Ноги затекли — покалывают иголочками. — Я не могу найти Лилу! — голос Зои дрожит, срывается на плач. — Она убежала! Она… Зои выходит на балкон. Дверь на балкон — стеклянная, раздвижная. Зои отодвигает её — створка идёт туго, со скрипом. Выходит наружу. Изабелла идёт за ней. Балкон маленький, тесный, с ржавыми перилами. Пол — бетонный, в выбоинах. Внизу — дорога. Пустая. Тёмная. Только фонари горят — жёлтые круги на асфальте. — Я вижу её! — кричит Зои. — Лилу! Сидеть! Котёнок сидит на дороге. Прямо посередине. На перекрёстке. Горит красный свет. Чёрный силуэт на жёлтом фоне. — Зои, стой! — Изабелла вскакивает. Но Зои уже выбегает из квартиры. Топот по лестнице — быстро, громко, панически. Бахилы шлёпают по бетону. Дверь подъезда хлопает — металлический звук, от которого закладывает уши. Изабелла выбегает на балкон. Хватается за перила. Пальцы белеют от напряжения. Внизу — дорога. Зои бежит к котёнку. Не глядя по сторонам. Не слушая. Не видя. Машин нет. Пока нет. — Нет! — кричит Изабелла. — Нет, нет, нет! Она разворачивается. Мчится по квартире — через комнату, через прихожую. Ноги скользят на паркете, она чуть не падает, хватается за косяк. Вылетает на лестничную клетку. Перепрыгивает через три ступеньки. Перила холодные, шершавые — она скользит по ним ладонью, не чувствуя боли. Сердце колотится где-то в горле. Лёгкие горят — каждый вдох как глоток огня. Она вылетает на улицу. Зои стоит на середине дороги. Прижимает к груди Лилу. Плачет. Слёзы текут по щекам, блестят в свете фонарей. — Изабелла! — кричит она. — Я рада, что встретила тебя! — Не говори этого! — кричит Изабелла. Она бросается к светофору. К зебре. К Зои. Протягивает руку. Пальцы растопырены — вот-вот коснутся. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Вж-ж-ж-ж-ж-ж! Из-за угла вылетает машина. Чёрная. Большая. Внедорожник. Фары выключены. Она не тормозит. Не сворачивает. Не замечает. — Зои! — кричит Изабелла. Удар. Тело Зои отлетает в сторону. Как тряпичная кукла. Руки и ноги болтаются, не слушаясь. Голова запрокидывается. Лилу вырывается из рук — белый, рыжий, чёрный комок — исчезает в темноте. Изабелла падает на колени. Асфальт — холодный, шершавый, впивается в колени через джинсы. Слева — маленькие камешки, справа — окурок. Перед ней — две лужи крови. Большие. Красные. Чёрные в свете уличных фонарей. Они растут. Соединяются. Превращаются в одну большую, бесконечную лужу. Ни Зои. Ни Лилу. Только кровь. — ПОЧЕМУ?! — кричит Изабелла. Голос рвётся — высокий, истеричный, чужой. — ЗОИ! Я НЕ ХОТЕЛА ТЕБЕ СМЕРТИ! ВЕРНИСЬ! Она бьёт кулаками по асфальту. Раз. Два. Три. Кожа сдирается — она чувствует жжение, но не останавливается. Кровь смешивается с кровью — её собственная алая и та, чужая, тёмная. Слёзы заливают лицо. Солёные, горячие, бесконечные. — Вернись… — шепчет она. — Пожалуйста… вернись… Но никто не возвращается. Сон заканчивается. Изабелла просыпается с криком. Снова утро. Солнечные лучи пробиваются сквозь неплотно задёрнутые шторы. Тонкие, бледные, ещё не набравшие силу. Падают на подушку золотыми полосами — косыми, дрожащими. Изабелла лежит на кровати. Смотрит в потолок. На трещины. На паутину от люстры. Щёки мокрые. Глаза красные — веки опухли, ресницы слиплись. Дышит она ровно, слишком ровно — как будто внутри кто-то завёл механизм и забыл выключить. В дверь стучат. Три удара. Коротких. Вежливых. — Изабелла, — голос мамы. — Ты проснулась? — Да, — хрипло отвечает она. Губы потрескались ещё сильнее. Во рту — привкус крови и горечи. — Ты кричала во сне. — Приснилось кошмарное. — Хочешь поговорить? Изабелла закрывает глаза. Открывает. — Не хочу. Мама вздыхает за дверью. Долго, тяжело — как будто несёт что-то неподъёмное. Потом говорит: — Сегодня звонила мама Зои. Девочки, с которой ты познакомилась вчера. Изабелла замирает. Всё тело — разом. Даже пальцы на ногах перестают шевелиться. Сердце пропускает удар. Два. — Что она сказала? — спрашивает Изабелла. Голос не дрожит. Он вообще ничего не выражает. Он пустой. Как комната. Как дом. Как мир. Потому что она уже знает. — Зои умерла, — говорит мама. — Её сбила машина, когда она пыталась спасти свою кошку. Сказали, ты можешь прийти на похороны к часу. Шаги мамы удаляются. Скрип половиц. Звук закрывающейся двери. Изабелла остаётся одна. Она лежит. Смотрит в потолок. Трещины — длинные, короткие, разветвлённые — складываются в узоры. В какой-то момент ей кажется, что одна трещина похожа на силуэт кошки. Потом — что это просто трещина. Она не плачет. Слёзы кончились. Внутри — пустота. Такая огромная, что в ней можно утонуть. Такая глубокая, что дна не видно. — За что? — шепчет она. — За что, Зои? Ответа нет. Только тишина. И часы на стене. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Она закрывает глаза. И видит лужу крови. Большую. Чёрную. Бесконечную.